И опять затянул:
-- Эх! Как бывало легким лодочкам проходу нет,
А нонеча мне, доброму молодцу, время нет...
-- Слухай ты, царевич, где мы с тобою зимовать станем? Ась?
Мальчик мечтательно-тоскливо посмотрел на Миюску.
-- У Степана Тимофеевича на Волге, сказывают, немало кладов зарыто. Погреба быдто большие, двери железные... И к тем дверям камни привалены, чтобы их не видать.
Голос звучал несмело.
Миюска расхохотался.
-- Ото дурной! Поди, тай возьми тот клад! Как тот клад возьмешь? Думка у тебя: пришел до погреба, а клад сам тут, -- ну, и бери! На те клады травы есть ведовские: кочедыжника цветы, плакун-трава... нечисту силу плакун-трава в землю вертае, плакать заставляет. А дороже всего разрыв-трава. Ой, и трудно, хлопчик, добыть ту траву! Шукают ее люди иной раз до самой смерти. А как ее добыть: отыщи орлиное гнездо с птенцами, сховай в ларец-скрыню, запри замком и поставь на то ж местечко. Как орлица глянет, дети поховалысь под замок, -- полетит за разрыв травой, принесет ее в клюве, тронет травой замок, -- он сам собою распадется, а трава упадет на землю. Тут ее зараз в торбу и ховай.
Симеон внимательно, жадно слушал Миюску. Миюска опять залился рокочущим открытым смехом: