Судья искоса посмотрел на мальчика. Лицо его почтительно вытянулось.
-- Встань, -- шепнул Миюска Симеону. -- Атаман пришел.
Симеон встал, машинально сделал несколько шагов вперед и протянул руки. Он шел молча, медленно, как лунатик, с высоко поднятой головою.
А Миюска уже успел шепнуть атаману Серко о чудесном спасении царевича.
Бывал Серко во многих землях, и на Москве и в Сибири бывал, всего видал, и принял важную осанку бывалых людей, говорил по-русски, но в русской речи беспрестанно прорывались родные словечки.
-- Сядай, -- сказал он важно, и сам опустился на лавку в переднем углу. -- Повелось у Запорожья, от дидов пошло, хлопче, не выдавать никого, хучь то злодей, хучь вор лютый. Слыхал я от наказного своего, що ты зовешься якого-сь царя сыном. Скажи, бога боясь, ведь ты дуже молод, по оченятам вижу, -- дытына-дытына и е... Истинную правду скажи, хлопче, нашего ль ты великого государя сын, аль другого якого царя, якой под его рукою пребывае, щоб мы тобою обмануты не булы, як иными у войске плутами.
Лицо Симеона вспыхнуло. Миюска не спускал с него глаз. Под этим пристальным взглядом Симеон как-то весь съежился, вспомнил наставления Миюски, встал, снял шапку и, опустив глаза, дрожащим, плачущим голосом заговорил:
-- Не надеялся я, что ты побоишься меня признать. Бог мне свидетель праведный, что я -- сын вашего государя.
Тогда усатое лицо Серко вытянулось; угодливость, страх, виноватое выражение, -- все эти чувства разом появились в его глазах. Он вскочил, делая отчаянные знаки Степану Белому. Судья подобрал свой живот, и оба медленно опустились на колени и поклонились Симеону до земли. За ними то же самое проделали и столпившиеся в дверях казаки.
-- Здрав буди, великий государь царевич...