-- Доброго здоровячка!
-- Ось як, -- бувайте здоровеньки!
Все это было, как во сне. Точно во сне, склонялись до полу чубатые казацкие головы в раболепном усердии; как во сне, блестели чудные знаки власти на распущенных знаменах, а по измученному телу разливалась блаженная теплота. Морозный день уже не казался лютым; приветно глядел он в окошко; льстиво, в самое ухо, пел угодливый голос кошевого:
-- Прошу и низко кланяюсь пресветлому государю-царевичу, дабы не обидел отказом меня, атамана кошевого, отведал у меня хлеба-соли, вина доброго на радостях... да принял от меня робу добрую: бо не треба у людишек своих богоданному царевичу, у кафтане лисьем ходить.
Сказав эту речь, он выпустил из груди воздух, вздохнул глубоко, точно вывез тяжелый воз, оглядел всех вокруг и выпилил с торжеством:
-- Ось це як.
И опять было, точно во сне: курень кошевого, со столом крытым бранною скатертью; на нем горы разных яств затейных, коих давно не доводилось есть Симеону; в чарках да ковшах дорогих мед и горелка; в углу -- иконы в золотом окладе. Несколько рук возятся возле Симеона, одевают его в кунтуш, соболями подбитый, дают в руки шапку соболью, подают ему и кривую саблю острую всю в серебре, золоте, драгоценных камнях, отнятую у турок во время казацких набегов, а потом потчуют, с великим почетом и ласкою. И Миюска здесь, подле, за столом; и Миюска, что выдаст себя за первого слугу царевича, с почетом и ласкою великою говорит с Симеоном, наливает ему чарку за чаркой.
Блестит золотое шитье кунтуша; мягкий соболий мех щекочет шею; блестит сабля, и камни самоцветные переливаются на ее ножнах; кружится голова у Симеона; улыбка не сходит с уст, а на сердце любо, весело...
-- Дозволь, царевич, тебя спросить, -- звучит почтительно голос Серко, -- як станешь писать до гетмана Самойловича и до батюшки своего великого государя, сам, своею рукой, чи повелишь мне?
Эти слова на минуту отрезвляют Симеона, спускают с небес на землю. Тревожно бьется сердце; беспомощно смотрит он на Миюску: царевич-то он -- царевич, а писать не обучен.