Но Миюска спокон.
-- Не труди нынче такими расспросами царевича,-- говорит он с укоризною атаману, притомился государь, блюди его царское здоровье. Дорога до вас дальняя, а царское тело нежное, могет ли он себя трудить попусту писанием? Да и к чему его государевой милости себя трудить? На то у вас писаря есть.
Сказал и оглянулся, а догадливый кошевой писарь уже выдвинулся вперед со своей чернильницей, с которой никогда не расставался.
Приободренный Симеон сказал, все так же ласково и растерянно улыбаясь:
-- Господину гетману изустным приказом кланяюсь; к батюшке писать трудно, чтобы моя грамота к боярам в руки не попалась, чего очень опасаюсь, а такой человек не сыщется, чтобы грамотку мою батюшке в самые руки отдать. И ты, кошевой атаман, умилосердись, никому московским людям обо мне не объявляй; сослан я был на Соловецкий остров, и как Стенька был, то я к нему тайно пришел и жил при нем, пока его взяли потом с казаками; на Хвалынское море ходил, оттуда на Дону был; войска здесь про меня не ведали, только один атаман ведал...
Он указал на Миюску и сам удивился, как складно лжет.
И опять увидел Симеон, как одобрительно блеснули глаза Миюски.
-- Хранил я нашего ясного сокола, господи бож-жа мой, как хранил! -- заливался Миюска,-- пуще яхонта caмоцветного... и до вас зараз довез невредимого. Гляньте казачки, гляньте все. Могеть ить быть такое чудо? Царевич богоданный середь нас пирует! Диковина вам, ась?
Он уже подвыпил, и толстые губы его распустились в блаженную улыбку.
Казацкие чубы тряслись; руки тянулись с чарками, проливая вино: