Молодежь смеялась. Махали руками на уса.
-- Цыц, дядьку Павло... яку журьбу завели? Дило балакайте!
-- Слухайте царевича!
-- Братцы! За поспольство я! С вами я, не с атаманами! Крест на том поцелую! А нельзя мне их обойти: к атаману объявился, атаман меня должон был признать, на царство помочь поставить, ворогов моих покорить... А мыслю я, всем бы вам жить по-божески, без обиды, без утеснения, сытно жить, не по-атаманскому указу, а по Разинскому...
-- Добре, сынку, добре!
С печи смотрели на Симеона, не отрываясь, красные слезящиеся глаза бабки Омелихи. Она молитвенно сложила на груди руки. По телу разлилась сладкая истома; тонкие бескровные губы растянулись в улыбку. Одно слово глубоко пало ей на сердце: "сытно". Она перекрестилась:
-- Слава те, господи... сытно! Рыбки б посолонцевать... Галушек с салом... до сыта... Дожила старая... Ох, нет Омельки с омелятками...
В тот же вечер о собрании у Омелихи стало известно и Серко, и судье, Степану Белому, и всем, кто зорко следил за Симеоном. Не понравилось им, что царевич водится с посполитством. Сказали о том прежде всего Миюске.
Миюска стал ночью выговаривать Симеону:
-- Ты что, в уме, царевич? Господи, бож-жа мой! Я тут сохну, тебя выхваляя, перед атаманами тебя почетно именую, а ты... глядь, с какими связался... ажно дух чижолый от тебя пошел... Могешь ли так делать? Блюдешь себя неладно, царевич. Царевичу посполитство не брат, вложил бы ты себе это в память, а то как бы атаманство не отступилося...