-- Ладно, я им скажу, -- рассеянно отвечал Симеон, занятый думой о войске. -- А ты приходи пораньше...
Оксана кивнула головою.
-- Стерва баба гулящая, -- вырвалось у Мерешки. -- Тебе б с ней и гутарить не пристало, царевич.
Она пришла к нему, чуть стемнело, блестя наглыми глазами, побрякивая намистами, постукивая подковками каблуков, отталкивая стоявших у куреня кошевого, казаков. Пришла, как всегда, шумная, бранясь высоким сердитым голосом:
-- Ось де гадюки! Побачьте, добри люди! Яки холопи, -- больше царевича становятся! Царевич, побачь, яки сукины дети, усю хустку {Хустка -- платок.} оторвали! Видступися, чортов попихач, трясся твою матерь!
И когда она уже была за порогом, сделала в сторону казаков-телохранителей Симеона непристойное движение, оттопырив круглый увесистый зад, повернулась и еще добавила, высунув язык:
-- Ото... выкуси... на! Царевич, риднесенький, ягодка... як их святим духом, той земля пухом... Ха, ха, ха! Закохай Оксанку, на улице мисяц встал, зазнобил... закохай Оксанку...
В курене за размалеванной печкой трещал сверчок. На горе перин лежала рядом с Симеоном разнежившаяся Оксана, властно водила рукою по его лицу, перебирала пальцами упрямые черные завитки волос на лбу и, смеясь мелким смешком, говорила:
-- Ось де оченята... А то ж уста... Ох, царевич, у моего-то... у старого... у Остапа губы... губастые... тьфу! А очами: луп-луп, луп-луп... тьфу... пес, кобель вонючий... Ось де, царевич, зубы... куси Оксанку... так... це треба Оксанке... ох... так... тай крепче куси... А в Остапа силы нема... Сховай Оксану, царевич, на груди сховай... крепче целуй... ох...
На них смотрел в распахнутое окно месяц. От губ Оксаны пахло весенними травами, -- терпким запахом чобора.