Оксана вдруг села, распустив по спине длинные верные косы. Косы бежали вниз до самого пола.
-- Царевич!
-- Чего тебе? Спи!
У него кружилась голова. Он хотел спать, провалиться в бездну теплых ее объятий, зарыться на ее груди,
-- Мисячку светлий, -- спать не охота... Царевич... У судьи я бачила в ларце монисто {Монисто -- украин. -- намисто -- русское (старинное выражение) -- ожерелье, бусы.}, -- камень яхонт да камень алмаз, одно к одному... Як сонечко вдаре, воны играють: яхонт, шо кровь, алмаз -- шо слива. А у той слезе и било, и сине, и зелено... Кругом шеи обернешь три раза... повернешься -- играе, як радуга. У турок узял, як на войне дуванили... Купи от судьи Оксанке то монисто!
Симеон плохо слушал. Сонный, он тихонько тянул к себе Оксану и, подложив ее руку себе под голову, смутно чувствовал теплоту этой полной руки, близость горячего тела, смутно думал о том, что ни к кому из женщин, приводимых на кутежи Серко и Миюскою, не тянуло его так, как к этой. Он вспомнил тупые лица гулящих баб, испуганную дрожь одной сиротинки-девушки, которую он велел увести от него прочь, и радостный блеск глаз, и жаркие поцелуи этой "бесстыжей", как ее называли казаки. А она теребила его за чуб и приставала:
-- Купишь монисто? Купишь?
И смеясь дергала кучерявый вихор:
Удодику, мий братику.
Отдай моего