-- Царевич своих холопов требует, -- говорил Миюска.
Симеон сидел у себя за столом, обхватив голову обеими руками. В ней ходило ходуном зелено вино и болела она, но еще сильнее болело сердце. Так вот пришла она, расплата. Правду ли еще говорил Миюска, что его когда-то скрыли от гнева матери-царицы? Правда ли? Как-будто выплывали смутные воспоминания о пышных хоромах, воспоминания, которые он сам воскресил в себе, но не было уверенности, что все это на самом деле было.
Зато ярко вспоминалась паперть, калеки, убогие, и Лазарь, Лазарь... Кто же он такой и чего от него хотят послы и как должен он с ними себя держать? И вспомнилась зловещая загадка Миюски о птице-Юстрице, что зовется смертью, о столбах дубовых с перекладиной, о тюремной решетке. Мучительно хотелось жить, когда степь цвела и благоухала, когда весна кружила голову и засыпала землю великими дарами.
Уходя от Симеона вместе с казаками к послам, Миюска с порога обернулся. Симеон показался ему жалким и детски-растерянным.
-- Крепись, царевич, -- сказал Миюска, берясь за скобку двери, и Симеону послышалась в этих словах угроза.
Казаки ушли. Симеон положил голову на стол и по детски беспомощно заплакал. Как ныло его тело и как бесконечно он устал! Хотелось лечь и уснуть и никогда уже не просыпаться.
Казаки подумали, что царевич упился, и намочили ему голову водою. Симеон пришел в себя.
В дверь просунулась голова Миюски,
-- Зараз идут, царевич... Не могешь ты, господи бож-жа ты мой! Блюди себя, блюди...
Симеон выпрямился и постарался улыбнуться. Из сеней слышался голос царского посла Чадуева: