Старый Остап Коваль посмотрел на жену осоловелыми глазами и обсосал длинный ус, обмоченный в чарке.
-- Выдчипысь, сука... ходы до писаря... чи до судьи... чи еще до кого... до вора-разбойника... путайся с дерьмом, лахудра...
Он не решался назвать прямо имя Симеона. Ведь еще не было решения рады, -- что с ним делать, признать ли его царевичем и итти на Москву войною, или выдать головою послам. А без решения рады не попасть бы к ответу.
Оксана подскочила к нему и села рядом на лавку. Изловчилась, силою охватила старую голову, положила себе на пышную грудь и взяла за чуб. И как несколько дней тому назад, лежа в курене кошевого Серко с Симеоном, запела теперь, теребя седой чуб Остапа и заливаясь дробным смехом-горошком:
-- Удодику,
Мий братику,
Отдай моего
Чуба, чуба, чуба!
-- Мабудь поцеломкаемся, Остап? Побачь, як спужалась твоей лютости: душа мре... Слухай, як сердце стукотить... Ой, так и до могилы Оксанке близенько...
Глаза ее смеялись; смеялись полные коралловые губы.