Послы с казаками уехали и повелись долгие тайные переговоры Москвы с Серко и Миюскою.
Печален был Симеон, молчалив; курень, обвешенный персидскими да турецкими тканями, казался ему могилою. С Миюской он почти не говорил, почти не обращал на него внимания, и отвадил душу только у клетки степной птицы -- молодого орленка, что поймал для него когда-то Мерешка.
Орленок вырос, окреп; глаза его блестели; переломленное крыло давно заросло, но он не сделался ни более ручным, ни более веселым, и когда Симеон пробовал давать ему из рук корм, больно кусал за палец и отворачивался.
-- Иван, --- сказал раз Симеон, указывая на клетку,-- а ведь как я его ни ласкаю, он хочет воли!
Миюска угрюмо молчал, и Симеон, криво усмехаясь, велел одному из слуг вынести клетку в степь. Он сам открыл дверцы и крикнул:
-- Лети, товарищ! Негоже никому быть в неволе!
Орленок смотрел на дверь клетки пристальным, острым взглядом гордых глаз, точно на верил своему счастью, потом слегка пригнул голову и метнулся вперед. От этого порывистого движения задрожала клетка.
Шумно рассекая крыльями воздух, с резким криком взвился орленок в поднебесье и потонул в бездонной синеве.
На глазах у Симеона блестели слезы.
Он пошел от клетки куда глаза глядят...