-- А, сука приблудная, трясся твою матерь! От тебе и Москальский попихач видступився... Та як захочу, мене монисто з турской земли, от султана мой чоловик добуде, бо он самый главный -- судья! Его усе знають, а Коваль -- старый. Коваль...
-- Ха-ха! А судья по над тыном, по над тыном, тай зове: "Выйде, Оксано, выйди, серденько, от злой жинки кирпатой Гарпины хочу до тебе... Бо вона мене хуже гадюки"... А я судье -- во!
Она показала кукиш, а потом, подбоченясь, выплевывала самые скверные, непристойные ругательства.
Олянка с Даркой хохотали, схватившись за животы... Симеон шел, не оглядываясь...
Потянулись унылые однообразные дни почетной неволи. Казалось, Серко избегал Симеона, заходил к нему редко, хотя и не изменил жизни царевича и не лишил его прежнего почета.
Была ночь. В эту ночь Миюски не оказалось в курене. Еще с вечера он ушел к кошевому атаману, жившему теперь неподалеку, и оттуда на всю улицу разносились пьяные песни и гомон разгула. Наверное, всю ночь напролет пили атаманы и богатые казаки-радцы. Теперь Миюска часто гулял у кошевого, но уже не звали туда царевича.
Одиноко лежал Симеон на своем пышном ложе, на высоко взбитых пуховых перинах, но спать не мог. Порою закрывал он глаза, и тогда на него налетали страшные кошмары.
Кругом было тихо; только изредка из куреня кошевого слабо долетали бестолковые крики, песни и топот ног. Лунный свет пробивался через пузырь окна, и ложился на полу туманным пятном. Это пятно, казалось, жутко шевелится... Пуховики жгли тела; нечем было дышать...
Симеон высунул голову в окно. У самого окна выросла темная тень.
-- Мерешка! -- прошептал царевич.