Почуяв хозяина, буланый конь, привязанный у ограды, ласково заржал. Воин покрестился на купола монастырской церкви и вскочил на коня.
14
Семнадцатого сентября семья Ордина-Нащокина выезжала в Москву. Был ясный солнечный день, и Москва дрожала от праздничного перезвона.
Воин ехал на своем буланом коне, окруженный многочисленной челядью. За ним, в возке, вся обложенная перинами и подушками, охая на каждом ухабе, ехала тегка Марфа Лаврентьевна, стаявшая особенно прихотливой и ворчливой в последнее время. Онуфриевна с Аленушкой то и дело должны были укрывать ей вечно зябнувшие ноги, подкладывать под локти подушки и поддерживать голову.
Ночью был дождь, и железные шатровые крыши ярко блестели. На солнце сверкали лужи, но еще ярче сверкали золоченые кровли, зубчатые расписные вышки теремов, купола и кресты церквей.
В ясном солнечном свете сияющая, приветливая Москва, казалось, смеялась своею пестрой нарядной раскраской, смеялась серебряным колокольным звоном.
На Тверской была суматоха. Толпились и кричали люди, вопили женщины, что их задавили; громко плакали дети; слышались хриплые проклятия. Мальчишки и парни карабкались на заборы; старухи ахали; в суматохе сновали и гнусили нищие и бродяги.
Вдруг возок стал, со всех сторон стиснутый толпой. В толпе было беспокойное движение.
-- Вот они, окаянные!
-- Гляди, какой молоденький, -- говорила у самого возка, вздыхая, какая-то сердобольная женщина, -- ребенок, да и только. И што ему в голову вошло, -- на себя этакое насказать, -- господи!