Колокол гудел. Глаза Ордина-Нащокина потухли. Он встал и истово перекрестился.
-- Пора итти в церковь... Прости, сынок... Свидимся ли когда? Годы мои немалые... К свету иди, Воин. Да погоди: не горазд возлюби вино. Погибель от него, коли кто много его любит. Знаю я, как ты в вотчине заливал тоску... Нечего тебе в вотчинах делать, живи на Москве. Спробуй моей дорогой итти, как я тебя допреж того учил, не шатайся умом: большого узла не разрубишь, -- малый распутай, гордыню смири. Воин -- имя у тебя чудесное, много говорит душе. Воинствующий будь, борись до последнего часу за правду и промысел, и сам в промысле не отставай. Разгони мрак в родной земле.
Воин опустился на колени.
-- Благослови, батюшка, скрепить сердце, по правде жить...
-- Благослови бог... Ты был в чужих землях, многое видел, что нам не достает. Сей мудро, тихо живи... Не возносись гордынею... Выше себя не прыгнешь... Гляди, как хорошо на свете...
Старец Антоний стоял на пороге кельи и показывал рукою на тихие воды небольшого озера, блестевшие невдалеке, среди зеленых берегов подросшей отавы.
Осень уже успела тронуть золотом березы на берегу; осины стояли совсем алые. Сквозь золотые кружева поредевшей листвы виднелись черные фигуры монахов, длинною вереницею шедших в церковь. Колокол звонил серебряным звоном...
Опустив голову, медленно пошел через монастырский двор старец Антоний и исчез в черной цепи монахов, уже ни разу не обернувшись на сына.
Воин направился в другую сторону, к воротам. Листья шуршали у него под ногами, золотые, багряные, нежные; вода в озере отражала золото осеннего убора; пьяный, крепкий, аромат бодрил.
Колокол звонил протяжным, серебряным звоном...