-- Земли, какие ты мне повелел, батюшка, я продал; в вотчине торопецкой оставил все, как было. Немного там жихарей после того мракобесия сатанинского, а все же кто остался, за соху взялся. Не глядели бы мои глаза после Тани на эту вотчину! Ноне на Москву собрался, благословиться приехал.
-- Благослови тебя господь. А девушку ту, что за Таней ходила, сиротинку Аленушку, куда подевал?
-- В вотчине она, батюшка. Присватался к ней парень молодой, пригожий, Васькой Кудрявичем прозывается. Тоже был из этих огнекрещенцев; ноне в разум вошел. Не ведаю, как и быть.
-- А люб Алене-то?
-- Люб, батюшка. Сиротинке что? -- Кто приголубит, -- тот и люб, да и парень, думается, не плох.
-- Справь свадьбу, Воин, на порядках справь; смотри, приданным девушку не обидь, сирот жалеть надобно, да и Танюшку нашу она крепко любила. За теткой приглядывай; чай, стара стала... поглупела вовсе...
Прозвучал первый удар колокола. Старец Антоний встал.
-- Прости, сын; к вечерне ударили; благослови тебя бог на все доброе, благослови все пути твои. Рад я, что ты будто и Русь полюбил, на Москву собрался ехать. Что ж, послужи!
На минуту в глазах монаха вспыхнул прежний лукаво-насмешливый огонек.
-- А на Москве что? Голицын князь, поди, в чести? Ладит ли он с Артамошей? {Артамоном Сергеевичем Матвеевым.} Поди, скоро всю Русь засадят за иноземную указку? Голицынские да Трубецкого князя ксендзы станут наших ребят наставлять? Трубецкой-то Юрий не в деда, не в деда... Тот справедлив был, этот криводушен. Не даром в Малой России, как услали его туда воеводою, не взлюбили его хохлачи.