Он смахнул с ресницы нежеланную слезу и дрожащим голосом продолжал брюзжать, как брюзжал всю жизнь, когда еще был Афанасием Лаврентьевичем Ординым-Нащокиным:
-- Был я, сынок в почете. Строил Русь и я. Ноне время мое прошло. Со старца Антония что взять? А допреж того хорош был и я, как государь-царь меня боярством да порецкой {Порецкая волость -- в Смоленской губернии.} волостью богатой пожаловал. После стал не надобен. Всеми я стал возненавижеи, да и государево дело... да и государю тоже не надобен...
Падение Ордина-Нащокина подкралось незаметно. Поездка его в Курляндию в 1669 году, обставленная такою пышностью, была его последнею посольскою службой. Царю надоели постоянные жалобы боярина, постоянные обиды и ссоры с людьми, близкими ко двору, наскучил и властный характер Афанасия Лаврентьевича.
Выдвигалось немало других людей, которые казались более приятными Алексею Михайловичу.
Предлогом к разрыву послужил вопрос о союзе Польши с Россиею, -- излюбленная задача всей жизни Ордина-Нащокина. Религиозное чувство царя возмущалось при мысли отдать Польше Киев, эту святыню древней Руси. А Ордин-Нащокин смотрел на Киев, как на порубежный город и только. Заметив охлаждение царя, боярин затянул свою вечную песенку об отставке. Царь на этот раз не перечил: у него на примете уже был Артамон Сергеевич Матвеев, дядя его невесты Натальи Кирилловны Нарышкиной.
В январе Ордин-Нащокин присутствовал на свадьбе царской в числе бояр, бывших "за государем", а в феврале начальником посольского приказа уже подписывался Матвеев.
Не стерпело гордое сердце пренебрежения, а еще больше не стерпело бездеятельности; устала душа от вечных пересудов, борьбы и вражды с окружающими; Ордин-Нащокин ушел в монастырь.
С глубоким сожалением смотрел Воин на отца. Ему было обидно, что этот высокий ум тратил силы на вечное завистливое брюзжание. Он помнил другие речи отца о торжестве справедливости, когда крестьяне перестанут быть рабами, когда власть имущие научатся хорошо обращаться с теми, кто от них в зависимости; помнил, как загорались глаза отца, когда он говорил о будущем России, об ее просвещении, о флоте и промыслах, об ее высоком значении в ряде других держав.
Теперь голос монаха звучал тихо, жалобно, дрожа несказанной душевной болью:
-- Сын мой Воин, обнищал я духом... А тут еще проведал про кончину Тани. Ведомо и тебе, и мне, Воин, -- погубило ее мракобесие, суеверие проклятое. И решил я уйти от мира, и ушел... А здесь ныне, думаешь, мне не хватает работы? Завсегда можно работу найти, -- и в большом, и в малом. Погляди на пчелку: на что не велика, а мудрую работу творит. И я, по малым силам своим, здесь тружусь: богаделенку выстроил, монахов учу, как за больными и сирыми ходить... А ты привез мне денег, Воин? Что пропадал?