Оксана взвизгнула. Она никогда еще не видела его в простой бедной свитке, таким, как все парубки во время работы. В таком виде он казался своим, милым и доступным. И был бесконечно дорогим и желанным. Она бросилась к нему. Она бросилась бы к нему, если бы знала даже, что ее убьют...
Пронзительный крик далеко раскатился по степи:
-- Роднесенький мий голубь... коханый... ягодка... глянь... разочек глянь... серденько!
Грубые руки казаков оттолкнули ее. Она упала в пыль, ударилась виском о камень, поднялась, опять упала, потом вскочила и побежала за тронувшейся телегой.
Оксана бежала, и по плечам ее прыгали и били ее черными жгутами толстые косы. Она бежала, хватаясь за колеса, и звала, и кричала, и молила, но телега катилась дальше, в тумане поднявшейся густой пыли...
Симеона увезли. Миюска с той ночи пропал, ровно в землю канул. Тихонько, шопотом, говорили, будто ему помог бежать Серко, которому Миюска дал хороший посул. Говорили, будто видели Миюску опять на Дону, а потом чуть ли не в Польше, да чуть ли не у крымского Хана,-- разные были о нем слухи.
13
В тесной келье Крынецкого Иоанна-Богословского монастыря, что приютился в двадцати верстах от Пскова, тихо звучала неторопливая, "порядная" речь. Несколько лампадок теплилось перед киотом; мелькали красные, синие и зеленые огоньки; перебегали их отсветы на лица беседовавших.
У оконца, за простым некрашенным столом, сидел, склонив голову на руку, старый монах, с длинной седой остроконечной бородой. Небольшие умные глаза пристально смотрели на молодого гостя одетого в простую суконную однорядку коричневого цвета.
-- Ты нонче, Воин, и платье стал носить русское, -- говорил монах, -- аль уж больше к иноземным обычаям сердце не лежит? Я рад: давно ль ты другой одежи, окромя кунтушей польских, и за одежу не считал, а на свои свычаи -- обычаи косился? Я говорю, рад. Вы -- люди молодые; вам и Русь-матушку строить. Строй, Воинушко; благословение отца с тобою.