Она вскочила. Коваль попятился. Он не узнал ее лица. Губы кривила бешеная судорога; в глазах плясали огни, и зубы громко щелкали, и глаза были, как у змеи, когда наступишь на хвост.
В следующую минуту она бросилась на него, вцепилась в лицо его ногтями, рвала, кусала плечи, грудь, руки и кончала, как исступленная:
-- A-a-a... Боров поганый... гнилой кобель... дьявол! Воняет от тебя протухлой кобылой... Кишка собачья... будь ты проклят! Убью!
Коваль собрал все силы и оттолкнул ее, запер дверь, а сам, вытирая кровь с подбородка, бросился на на улицу.
Оксана порвала на себе все монисто, билась об пол головою, как скаженная, потом, заслышав звон цепей, вскочила и вылезла в окно.
Теперь она бежала по улице, не обращая внимания на смех и улюлюканье. В нее полетело два-три камня; ее хотели удержать чьи-то руки; она вырвалась и понеслась вперед, догоняя стражу.
По лицу ее безудержно катились слезы.
Добежав до последнего тына селения, она остановилась. Здесь Симеона должны были посадить на телегу. В телеге стояла клетка. Казак потянул его за цепь, сжимавшую ожерельем шею.
На минуту к Оксане обернулось его бронзовое лицо с пухлыми детскими губами и тонкими дугами бровей, блеснули глубоко запавшие черные глаза.
Ей показалось, что в них сверкнул гнев, упрек, проклятие. Но ей только показалось. Симеон ни о чем не думал, ничего не чувствовал, ничего не видел. Он точно окаменел.