Через минуту возок, телеги и Воин с челядью благополучно выбрались в переулок.
Симеон со стражею повернул к земскому приказу.
На земском дворе был розыск в присутствии бояр, окольничих и думных людей, и был тот розыск, как всегда, под лютою пыткою.
Симеон почему-то верил, что вывернется.
Еще на Волге Миюска поведал Симеону, будто заговор на воск избавляет от мук на пытке. И теперь, зажав между, пальцами восковую лепешечку, Воробей шептал в потемках пыточной избы, шептал тихо и страстно, веря в чудо, в то, что сами собой распадутся оковы, и судьи отступят в страхе и изумлении.
-- Небо лубяно, и земля лубяна, и как в земле мертвые не слышат ничего, так бы и я не слышал жестачи и пытки...
-- Колдуешь, анафема?
Над Симеоном взвилась ременная плеть.
-- Назревай щипцы-то, -- брюзгливо молвил из-за стола боярин, -- а ты готовь бумагу да чини перо, Гаврилыч, не было б помехи.
Зашуршала бумага. Писарь тщательно, спокойно чинил перо. Заплечный мастер накалял до бела щипцы и с видом знатока любовно глядел, хорош ли закал.