Веселье, хоть и грубое, но искреннее, прорвалось свежею струею в монотонную жизнь старины, прорвалось туда, где самая наивная забава еще так недавно казалась великим грехом, за который провинившегося ждут жестокие адские муки на том свете и тюрьма на этом.
Впрочем, не все гости Матвеева одинаково веселились; многие пожилые бояре тихонько дремали; они не привыкли к такому продолжительному напряженному вниманию. Эти сонные фигуры вздрагивали и оживали только от взрывов хохота своих соседей.
После третьего действа, в междосении жалобно запели пленные цари.
-- Слышь, Васенька, Лазаря поют... -- подтолкнула мужа задремавшая, было, княгиня Голицына.
-- То пленные цари, дура, -- пожал плечами Голицын.
Встряхнулись и незаметно протирали глаза вздремнувшие москвичи, когда завучала веселая песня солдат и торжествующие крики освобожденных иудеев. Немало хохотали над служанкой Юдифи Аброй, которую играл здоровенный малый, с зычным, как труба, голосом.
Потрясая в воздухе каким-то шаром, обмотанным паклею, что должно было изображать голову Олоферна, Абра закричала неистовым, громоподобным голосом, от которого задрожали стекла в комедийной палате:
-- Что же тот убогий человек скажет, егда пробудится, а Юдифь с главою его ушла?
А Орив воспевал радость своего освобожденного народа:
-- О, братья наша!