Глядя на историю Юдифи и Олофериа, Алексей Михайлович вспомнил, как в первый раз зародилась у него мысль о комедии. Вшомнил он рассказы посла Лихачева, бывшего много лет у Флоренского князя, вспомнил о "предивной комедии" во Флоренции, среди диковинных хором, среди чудесных садов, с волшебными фонтанами, где "беспрерывно вода капает, что камень-хрусталь". И царю захотелось, чтобы у него в Москве все было не хуже, чем у Флоренского князя.
На подмостках продолжалось комедийное действо.
То поднимая, то опуская руку, Одид говорит Олоферну, указывая на Юдифь:
-- Вельможный Олоферн! Зри, какая семо приходит пресветлая звезда!
Олоферн: Истинно богиня некая еврейская та нарещися может!
Юдифь что-то говорит, и голос Анны Паульсоя звучит очень нежно, хотя царь ни слова не понимает по-немецки. Ей отвечает по-русски подьячий Васька Мешалкин замогильным голосом, тряся длинной бородою из пакли:
-- О, садися, победительница храбрости моея, обладательница сердца моего! Садися возле меня, да яси и пиеши со мною, веселящися...
Долго еще тянется восхваление красоты Юдифи. Васька Мешалкин добросовестно изображает "упившегося вином" Олоферна, раскачивается, говорит коснеющим языком, даже нападет на пол. Ужимки пьяного, грубые гримасы и падение, -- все это так знакомо зрителям. Сколько раз они сами так "упивались" во время пиров.
И комедийную палату потрясают взрывы единодушного хохота...
-- Да ты не ушибись, парень, головы не проломи! -- смеется до слез царь.