-- Ядовитое ты семя! -- пробормотал он. -- О таком письме забуду ли? О сыне строже, чем о другом, должен помышлять. Да что я: ведь твое такое дело, что тебе до всего докука. Ничему ты не должон верить. Себе не верь. На то и приставлен.
Он сломал печать и прочел письмо, написанное по-польски. Писал приятель Воина, поляк из Вильно, о книгах, что назывались на Руси "еллинскими борзостями" и только небольшою частью москвичей считались писаниями мудрыми.
Звал приятель Воина в Польшу, где можно было "многим промыслам и наукам зело научиться, на пользу Московии".
Как только Ордин-Нащокин дошел до последних строк, мышиные глазки подьячего беспокойно забегали; недобрая усмешка искривила его губы.
-- Будешь, боярин, просить на Верху, отпустил бы царь-государь сынка твоего Воина Афанасьевича в польскую землю?
Ядовито-угодливо звучал голос подьячего.
-- Про то мне ведомо самому, а коли, тебе придется готовить для сына в приказе паспорт, -- накажу загодя, -- с достоинством отозвался Ордин-Нащокин и встал, давая этим понять, что прием кончен.
Шведен и Волков ушли, а Ордин-Нащокин еще долго сидел молча, опустив голову на руку, и крепко думал.
-- Показать Воину письмо, аль не показать?
Он тряхнул головою и резко вымолвил вслух: