На столе лежала кучка денег -- медных монет, полученных от царя и боярина Матвеева. Грегори делил их между своими лицедеями.
-- Копейка, две... десять... остался один копейка. Куда его? Куда? Отдадим сторож Христиан... бормочет Грегори.
Он любит точный и правильный расчет.
В углу ревет маленький мальчишка, которого Энглес успел отодрать за ухо за то, что тот во время шествия иудейского народа задел за картонный куст и сломал верхушку.
Маленький артист, еще не так давно уверенный, что он удивительно пропел гимн освобожденных иудеев, горько цлачет теперь, уткнувшись носом в угол.
Замолкай, мальшик! -- нетерпеливо кричит Грегори -- абер ти, Вась, -- обращается он к Ваське Мешалкину, -- настояши молодесь. Толко ти, когда пойдет голова Олоферн на твоя рука, вопи полегше, как собак, а не как лев, а то... видаль ти, фрау Батони, посольский жена, он имеет ошинь нежни уха... не как жена Голисин, который ошинь крепко спаль на плешо муж. Посольский жена испугался и стал бели-бели; он зажал свой ухи и сидель, пока ти не ушел вовсе. А я... о, мейн готт... я тебе говориль: делай рот тоненьки дирошка, и таг.
Грегори не докончил. Жена положила ему руку на плечо и прекратила поток слов.
-- Готфрид, поди-ка ты к Анне. Я не могу ее утешить. Она плачет и просится домой, в свою маленькую Данию.
Грегори махнул рукой и вошел в соседнюю комнату, где вместо Вухтерса жила у него первая актриса Анна Паульсон,
В домашнем платье из грубой голубой шерстяньй материи копенгагенская артистка теперь мало походила на ту величественную Юдифь, которая еще несколько часов тому назад в мишурной хламиде держала отрубленную голову Олоферна.