Она сидела над раскрытым сундуком с жалким скарбом, держала в руках медальон с портретом жениха и обливала его слезами.
-- О, мейн готт, пфуй... такой славный девушка, мужественно убивавший злодей Олоферн, и плашет, как совсем маленький глупый девошка!
Она в самом деле была шохожа на мален&кую девочку со своими растрепавшимися золотыми кудряшками на нежном заплаканном лице, с тонкой, юною фигурой.
Среди нового взрыва рыданий Грегори уловил слова:
-- О, я уеду... я уеду.... варварская страна! Варварский народ! Когда там... у боярина... слуги мне дали есть... и я... и я... дотронулась рукою до хлеба... Ах, я не могу даже этого вспомнить... слуга сказал... ах, боже мой... что я опоганила хлеб... рукою своею опоганила... что я нечистая басурманка... Это ужасно, это ужасно, мейстер!
Грегори покачал головою. Потом положив руку на голову Анны, он заговорил с нею о той варварской стране, которая ее так ужасала. Он говорил о том свете знания, которое он решил внести в эту бедную громадную страну, так сильно отставшую от своих соседей на западе.
Анна Паульсон сначала не слушала. Она всхлипывала:
-- Они ничего, ничего не понимают. Они хохочут только тогда, когда видят пьяного или урода; им смешно, когда человек кричит от боли или умирает... Они или спят, или смеются... Они смеялись и тогда, когда я отсекла Олоферну голову...
-- О, Анна, ну, конешно, -- они смеются всегда, когда не надо... -- кивал головою Грегори.
-- И сколько я ни говорила, -- это все равно, что говорить камням... Они ничего не поняли ни из моих слов, ни из моих жестов -- как камни... Они камни, мейстер! Они храпели, на всю палату; было даже страшно слушать этот чудовищный храп! Для чего же, для кого же я здесь играла?