-- От службы не бегу, боярин.
-- Слухай. Работы не мало повсюду найдется. Твой отец, дай ему бог здравия и покоя в обители, много поработал. Жаль, что крутенек был, не стерпел, как под соху камень ему положили, ушел от мира. Не взлюбил он меня, а жаль, и то скажу жаль: многим ему Русь обязана, и со мной рука об руку еще б надо было поработать. Крутенек он, говорю... Да есть еще пахари, не перевелись. Вот он, "голант" князь Василий Голицын, -- пышный да спесивый с виду, а мудреные речи говорит. Ты бы послушал. Хочешь путем отца итти, и русскую землю стеречь, -- к нему ближе будь. Он тебя великим и мудрым борзостям научит. Государь-то что с тобою говорил, -- я не дослышал.
-- На Верх звал. Про батюшку поминал. О службе спрашивал.
-- Так, так... То и надобно. О тебе с ним говорил не раз, как узнал, что ты из вотчины на Москву приехал. Нешто на Руси есть лишние работники? Да и службу отца попомнить надобно. А к Голицыну сходи, беспременно побывай. У него ума великого наберешься. Только вот что, -- Матвеев дотронулся до плеча Воина ласковым отеческим движением, -- про тебя тут найдутся вороги, что и на Верху шепчут... Вестимо, у многих лизоблюдов царских ты станешь бельмом на глазу. Подхватили о тебе слушки непотребные, да к тому же старые грехи прицепили и лают, и тявкают и хрипят, как кобели непотребные собачьим лаем в уши государю: "Не надежен он твоей царской милости; в младых годах в чужие земли бегал, свою землю удумал бросить, затаив в сердце измену, отвратив лицо от Москвы, не пожалев седины отца и осрамив его великим срамом"...
-- Не думал я об измене, боярин! -- вырвалось болезненно у Воина.
-- Я про то ведаю, да и всякий, кто не зарится на твой кусок пирога у царского стола. Я говорю о псах, на Верху лающих. И про торопецкую вотчину туда ж донесли. Безумцем называли. Сказывали, будто, ты там пьянствовал без просыпу. Правда ль то, Воин, скажи, как отцу; как отец, спрашиваю.
-- Правда, боярин.
-- Пошто ж ты так?
Тогда Воин сердечно и просто рассказал ему все, и про мрак деревни, и про мракобесие раскольников, и про смерть Татьяны; развернул беспощадно страшную картину жизни в торопецкой вотчине, поведал и о сознании своего бессилия.
-- Пил я, -- сказал он глухо. -- Пил и буйствовал. А просплюсь, стыдно и страшно станет. Руки бы на себя наложил.