На Москве пошли слухи, что Федор Михайлович окружен малороссами, что "нехаи" скоро научат его креститься по-новому (тремя перстами, а не двумя, как крестились староверы), что учат они его разной "эллинской, еретической мудрости", но Ртищев не обращал внимания на все эти толки и даже доносы.
Явилось два течения: одно коренное, русское, -- враждебное "эллинским мудростям", другое -- иноземное, и иноземное, казалось, одерживало верх.
Новый патриарх Никон принялся ретиво ломать старые церковные устои и железною рукою повел церковь и общество по новому пути. Но толчок был слишком резок; своим честолюбием и независимостью Никон восстановил против себя бояр, а гонениями -- поборников старины, из среды которых выросли будущие вожди раскола.
Но самовластием он увлек в пропасть и себя: этого самовластия не выдержал царь, и Никон пал.
Дом Ртищева, как всегда, был полон гостей, когда пришел Вухтерс. Низенькие покои оказались битком набитыми самыми разнообразными людьми: были здесь и немцы из Немецкой слободы, в своих странных узких платьях; были и пленные поляки, и черномазые греки, и медлительные "нехаи", и "студеи" -- студенты андреевской ртищевской школы, и монахи. Сам хозяин еще не приходил; он, вероятно, задержался или у царя на Верху, или в каком-нибудь закоулке Москвы, по делам благотворительности.
Властный густой бас боярина Никиты Ивановича Романова выделялся из общего гула, стоявшего в спертом воздухе.
-- А ну, ведуны, кто может указать кончину мира сего?
Крикливый голос монаха Досифея отозвался:
-- В священном писании нешто не читал, боярин? В Кирилловой книге сказано о втором пришествии: "И же имать быти в осьмом венще".
Он размахивал перед самым лицом боярина костлявыми руками с засученными рукавами порыжелого подрясника.