Вухтерс сначала слушал молча, стоя у порога, потом тихо вышел. Какое ему дело до того, как креститься, щепотью или двумя перстами? У него кружилась голова от всех этих круков и воплей, "Нестроения великого"; живя в России около года, он все не мог привыкнуть к ее обычаям и порядкам.
Художник спустился к подклетям. Там был другой мир; там ютилась нищета; там были юродивые, калеки, выброшенные за борт, потерянные люди, которых, за их убожество, по обычаю того времени, "во спасение души" приютил у себя Ртищев. Это была в то время едва ли не первая больница -- богадельня на Москве.
В раскрытую дверь виднелись покои с рядами нар, с которых слышались стоны больных. Между нарами неслышно двигались всклокоченные головы и белые фигуры в длинных рубахах, иные с язвами на лицах, иные забинтованные; бухал надрывной кашель, нудно бередил душу детский бред.
С другой стороны тянулся ряд чуланчиков для нищих, слепцов, пленных, юродивых, бесприютных. Слышались вздохи, шушуканье, шопоты, тихие сонные речи. Выглянуло на минуту из-за двери бритое лицо больного поляка; громко бранился только что приведенный пьяный.
В переходах и клетушках сидели слепцы, старухи; говорили шопотом. Приход Вухтерса никого здесь не удивил: мало ли ходит к призреваемым пленным земляков!
В одном из чуланов кто-то пел. Старческий голос бесстрастно выговаривал слова зловещего стиха:
И когда то времячко пришло,
То до праведных дошло,
Стали праведных ловить,
В города стали возить и ковать,