Со всех улиц и переулков хлынул люд к Москва-реке, и скоро толпа запрудила весь берег; оставалась пустою только площадка, где возвышалось царское место.
Солнце скользило по мрачной Водовзводной башне, по мельничному колесу у самой воды, по обледеневшему плоту, на котором в обычное время полоскали царское белье.
На этот раз маленькая портомойная изба превратилась в беседку, из которой царица с детьми должна была тайно смотреть на потеху. Возле порога разостлали алые сукна.
На солнце таяли и обламывались сосульки, и с крыши портомойной избы с грохотом падали на ступеньки крошечного крылечка.
Стрельцы отгоняли толпу от царского места, колонки которого и орлы на ручках кресла и на алом намете ярко горели среди ослепительной белизны снега.
На Москва-реке уже выстроились медвежатники. В громадной клетке, подняв голову, распластался огромный белый медведь. Меделянские собаки громко выли. С цепей рвались волки; бурые медведи, с продернутыми в ноздри кольцами, плясали на задних лапах; вертлявые лисицы, визжа, вырывались из рук псарей, волоча низко по льду пушистые хвосты.
При виде узорных расписных саней толпа шарахнулась вперед, грудью подалась к царскому месту, не обращая внимания на стрельцов; люди толкали, давили друг друга, выкрикивали дикими голосами, тянулись жадными дрожащими руками:
-- Батюшка... царь-государь... смилуйся... прими челобитную!
-- Челобитную, отец родной! Раззор пошел! Силушки нету терпеть от лиходеев воевод утеснения...
-- Подайся назад!