-- А для чего же еще, боярышня?
Татьяна оперлась о частокол. Ноги ее подгибались. Так правду сказала Онуфриевна, -- он лжет, притворяется русским... он -- перебежчик лукавый... И, чтобы не расплакаться, Татьяна засмеялась громко, указывая на небо:
-- Гляди, князь, никак жаворонки прилетели! И у нас нынче тебя жаворонками из теста попотчуют, у нас мастерицы их печь.
Дрожь резанула у князя по телу от этого смеха.
Татьяна сбежала с чердака, а Трубецкой подумал:
"Русская боярышня... деревенщина!".
Но тут же вспомнил богатое приданое Татьяны, исключительное положение ее приемного отца при царском дворе и, подкрутив усы, решительно ступил на двор Ордика-Нащокина.
Тихо в покойчике тетушки Марфы Лаврентьевны; семенит ногами Онуфриевна и, кряхтя, подает на серебряном подносе всякие "сахары" -- сласти, для угощения дорогого гостя. Помнят все в этих хоромах деда его, Алексея Никитича, и почет деда переносят на внука.
Берет князь Юрий в одну руку чарку доброго меда, а в другую -- каврижку печатную и говорит:
-- Здорова будь, боярыня Марфа Лаврентьевна! И гы будь здорова боярышня Татьяна Дмитриевна!