-- Время ль и место нашла о деле толковать, боярышня? А как увидят меня у частокола, что скажут соседки-пересмешницы?
-- До соседок ли мне, князь! -- вырвалось у Татьяны досадливо, и вдруг ей захотелось немного слукавить, чтобы узнать истину. Улыбаясь побелевшими губами, она сказала с притворным задором:
-- Еще венцов на нас нет, князь; время не ушло.
Трубецкой нахмурился.
-- Время и место шутить нашла, боярышня! О венце мы допреж того сговорились, -- красной горки ждем.
Сердце Татьяны упало.
-- А боязно мне, князь, -- продолжала она свою игру, -- сам знаешь, у дяди я жила, ровно пташка на воле; не тянет пташку в клетку, а про тебя сказывали, будто тебе в чужой стороне чужие порядки надоскучили, и будто ты хочешь завести у нас наши порядки стародавние; древнее благочестие и крестное знамение двуперстное, да жену в терем за семь замков посадить. А мне то не любо. От брата Воина слыхала я про иную жизнь. На Литве, вишь, будто молятся лучше, чем у нас: в костелах у них органы гудут.
Татьяна искоса наблюдала за Трубецким. Он хитро усмехнулся, наклонился к ней и зашептал в ухо:
-- А ты уж и испужалась! Ах, недотрога -- царевна пугливая! Да ведь и я ту веру и обычаи латинские сизмала люблю и в потайности с ксендзами молюсь... Пошто стану я тебя запирать? Как паненка ясновельможная станешь у меня жить, в блеске и пышности невиданной. А после, может, с дедовским наследием и на Литву махнем. Богачества немало от деда мне досталось!
-- Ты для богачества того, поди, и на Москву воротился?