Пресветлого раю,
Небесного царства!
Часы у Спаса с курантами {Куранты -- двоякое значение; в данном случае -- музыка, органчик в часах.} что были в Кремле на Фроловских воротах, отзвонили восемь ударов {Т. е. 10 1/2 часов вечера. В то время был иной счет часов: он начинался от захода солнца.}). По соседству где-то уныло лаяли собаки.
Настал час молитвы, ночного стояния, братие -- сказал Досифей, и толпа опустилась разом на колени.
Бесноватый затих. Возле него распростертая на полу молилась боярыня Морозова.
Трещала лучина; шипя, падали уголья в воду; умирали их светлые искры. Десятки рук шуршали лестовками. Цепи юродивого звенели при каждом движении.
Бледное лицо коленопреклоненного Вани осунулось; вокруг глаз легли нездоровые тени. Он слушал молитвы, по привычке крестился, но мысли убежали далеко. Он думал о прежнем житье, о санках-самокатках и веселом смехе покойного отца и со страхом вспоминал о том, что завтра ему итти на Верх, к царю. Ведь он -- сын знатного ближнего боярина, а потому его назначили царским стольником.
Страшно в этом полутемном подклете, но, пожалуй, еще страшнее в светлых золотых палатах царских. Там его все милуют, ласкают, называют сироткой горемычным, светиком желанным, а милуя, хитро выспрашивают;
-- Богомольница ль твоя матушка? Часто ли в церковь тебя водит? Много ль к вам хаживает старцев да стариц? Жалеет ли матушка протопопа Аввакума, учителя древнего благочестия, что на цепь посажен?
Да мало ли что еще станут выспрашивать...