-- Молчи! Коли скажешь слово, изобью! Слышала?
-- Ты икону взял? Пошто взял-то?
-- А ты нишкни. Куда знаю, туда и снесу. Старик-то ведь помер. А мне пошто над ним псалмы тянуть? Еще с нею попадешься; сказано: она латинского письма. А я уйду совсем...
И Симеон выскользнул в дверь, выдернув свою руку из рук Аленушки.
Девочка с громким плачем выбежала из коморки. Только теперь она вполне ясно поняла свое горькое сиротство.
А Симеон, спрятав икону под расстегнутым полушубком, выбежал на улицу и помчался к восточной окраине Москвы, где была Немецкая слобода.
Уже более пятнадцати лет все иностранцы, рассеянные по Москве, были выселены за Покровку, на реку Яузу. Эта Немецкая или Иноземная слобода скоро разрослась до того, что в ней насчитывали несколько тысяч иностранцев.
Симеон был здесь в первый раз. Его поражали широкие прямые улицы с блестящими камешками мостовой, деревянные чистые домики среди веселых палисадников, необыкновенная, непривычная для Москвы опрятность во всех уголках слободы.
С изумлением смотрел Симеон на небольшую площадь возле кирки, где в определенные дни шел торг. Вокруг пустых ларьков было чисто; в канавах ни отбросов зелени, ни гнилой рыбы, ни бычачьих кишек и черепков битой глиняной посуды; не приходилось затыкать нос от зловония, как на других рынках Москвы.
Улицы поражали своею чистотою; домики были красивы и уютны. У кирки старый церковный сторож сгонял метлою мутную воду в канаву; за углом церковного садика слышались веселые голоса, и скоро гурьба детей высыпала на площадь.