Там было полутемно. На соломе лежал покойник, покрытый с головою холстиною; из-под холста чуть намечались контуры большого носа и сложенных на груди худых рук. В изголовье торчала любимая стариком икона, а перед нею теплилась лампада.
Стоя на коленях, Миюска читал однообразно печальным гнусавым голосом на память псалтырь. В углу на корточках сидел Симеон и, положив голову на согнутые в локтях руки, тупо смотрел на огонек лампады.
При входе Аленушки Симеон даже не повернул головы. Миюска оторвался от молитвы, обернулся и мрачно указал на покойника:
-- Дед-то того... помер... Симеошку мне перед смертью отдал. А тебе куда деваться, -- не ведаю. Да не голоси ты, дура, -- грубо добавил он, видя, что из глаз Аленушки льются слезы, -- свет не клином сошелся; станешь на паперти побираться с другим дедом, али с бабкою.
Он отправился узнать, когда вынести покойника в клеть.
Едва Миюска вышел, Симеон точно сорвался с места, подкрался к углу, косясь боязливо на мертвеца, и вдруг резким движением затушил лампадку.
Аленушка вскрикнула и схватилась наугад за руку товарища, трясясь всем телом. Симеон что-то бережно прижимал к груди.
-- Пошто ты лампадку потушил, Симеоша?
В щель двери слабо проникал луч света, падал на вытянутое тело, похожее на призрак под белым холстом, освещало слабо двух детей.
Симеон обернул к Аленушке перекошенное злобою лицо. Голос его резко зазвенел: