Об эту вешнюю пору тоскует кукушка в лесу, кукует, детей горемычных по чужим гнездам ищет; об эту пору зовет к ласке вешней соловьиху соловей; об эту пору тоска сладкая и истома щемит ретивое сердце человеческое.
Вспомнил об эту пору о воле Миюска, затосковал на Москве и в путь собрался.
-- Може со мною, хлопчик? -- спросил он Симеона, вскидывая за плечи котомку с гуслями.
В нем проснулась душа вековечного бродяги. Он стоял посреди ртищевского двора, скалил белые зубы и смотрел прямо на яркое солнце, смеясь блаженным смехом.
Аленушка крикнула весело:
-- Ослепнешь как раз, дядюшка. Старики сказывают, будто опричь орлов никто не может смотреть на солнышко, -- всякий жмурится.
-- Нехай и ослепну, -- лениво бросил Миюска и вдруг залихватски тряхнул головою. -- Как орлы, так и я! Эге-ж! Глянь -- я не орел? Тикай со мною, хлопец, з Москвы до Дону. Дорога широкая, вольная. Нет ни к чему запрета. Тоска по Москве шататься.
Он затянул во всю полноту груди:
Не водись, сынку, да со бурлаками,
Со бурлаками, со ярыгами...