-- "Лучше бы я на себе раны видел, только бы невинные люди не терпели; лучше бы я согласился быть в заточении, только бы не жить здесь и не видеть над людьми таких злых бед".
Губы его шептали:
-- Болит мое сердце. Велика земля наша, а темен в ней люд; много добра в земле и в народе, а не знают как и землей, и людьми управлять. Царские холопы, как вороны, теребят силу народную...
Старик встал, заломил руки над головою так, что пальцы хрустнули, и подумал с тоскою о том, что ему снова скоро придется ехать в Курляндию, вспомнил и о затянувшихся бесконечных переговорах с Польшею; вспомнил недовольство царя, когда он говорил, что для прочного союза с Польшею возможно возвращение ей Киева, этой древней колыбели Руси.
-- И всей Малороссией, может, придется поступиться, -- подумал вслух Ордин-Нащокин. -- Нам силы нужны для иного: Ливония нам нужна!
И, разгоряченный тревожными думами, он настежь распахнул окно.
Вухтерс вздрогнул у частокола, услышав, как в покое у Ордина-Нащокина хлопнула рама. Потом стало опять тихо-тихо. Только в саду порою уныло и чотко стучала колотушка ночного стодржа да щелкал первый соловей.
12
На Вухтерсе была одежда мелкого ремесленника-иноземца. Длинные кудри он остриг. Но и это переодевание не помогло бы ему выбраться ночью через заставу из Москвы; нужно было ждать утра.
Выбравшись из Константиновского переулка, знаменщик прошел к ближней церкви Николы Гостунского, улегся на паперти, слившись со стеной и терпеливо ожидая рассвета.