-- Давеча она про донос прослышала, батюшка при ней сказывал. Ни словечка не выронила, только белее полотна стала. Пришла ко мне, сказывает: -- "Воинушко, -- говорит, -- грех так жалеть басурмана, великий грех, а не могу стерпеть, пущай меня лучше на том свете муки адовы ждут. Ты скажи ему: голову бы свою спасал. А обо мне пущай забудет: меня ему не видать. Померла я". Всплеснула руками и убежала. А я к тебе.
Вухтерс долго молчал, потом пробормотал Воину благодарносгь и стал собираться.
Невелика была поклажа знаменщика: небольшая сумка с бельем и платьем; все остальное, кроме портрета Татьяны да иконы латинского письма, он оставил пастору Грегори.
Вухтерс не дождался, чтобы Татьяна простилась с ним. Молчалив был терем, и темно его оконце. Только внизу, в покое Афанасия Лаврентьевича, виднелся свет.
Боярин не спал. Долго, за полночь, писал он доклад царю. Сухая костлявая рука тянулась к чернильнице, макала гусиное, тщательно отточенное перо и выводила не то доклад, не то челобитную. Ордин-Нащокин начинал с вечной брезготни, вечной своей жалобы на окружающих, не имевших понять его затей, его любви к родине:
"Перед всеми людьми за свое государево дело никто так не терпит, как я... Думным людям никому не надобен я, не надобны такие великие государственные дела. У таких дел пристойно быть из ближних бояр... и роды великие, и друзей много; во всем пространный смысл и жить умеют"...
Он задумался вспомнил, как ненавидели его, "городового" (провинциального) дворянина все эти знатные боярские роды, как называли худородным, отцом изменника Воина, Малютой Скуратовым {Малюта Скуратов, любимец Ивана Грозного, отличавшийся своею жестокостью.}. За что? Разве не все силы положил он на службу России? Разве за делами не бросил заботу о детях любимых, не довел сына и дочь до гибели?
Глубоко задумался Ордин-Нащокин; перо выпало у него из рук. В его голове роились новые идеи, развертывались новые и новые картины "о промыслах, русской земле надобных".
Закрыв глаза, он видел осуществление всех своих бесконечных планов. Вот уже погас огонь вражды между Россией и Польшей; славяне, как братья, заключили вечный и могучий союз, чтобы дать отпор общим врагам. На первом плане у него, у Ордина-Нащокина -- Балтийское море, этот великий выход в Европу. Ливония -- наша; наша и вся Нева; наша и важная гавань Рига. Ливония отнята у Швеции. Море принесло могучий свет и знание; чего только не даст оно России! Куда денется ее темнота?
С горечью вспомнил Ордин-Нащокин, как, будучи воеводой в Кукейносе, писал он с возмущением царю по поводу разбоя русских войск в покоренном краю по западной Двине: