Воин смотрел грустно.
-- Николи не можно того дела сладить, Данилыч. Не пойдет сестра.
-- Сестра на Вухтерс сердиль? За шиво?
-- Что ты! Не гневлива сестра-то. Гнева ей от роду не отпущено вовсе. А мыслит: грех на тебя глядеть; иной, вишь, ты веры.
Вухтерс побледнел.
-- Вухтерс говориль про вера сестра, а он не сердиль. Скажи, жених у нее стал?
Воин махнул рукою.
-- Где там! Женихов всех отсылает прочь: "не пойду, говорит, замуж". Тут другое дело, Данилыч: молитвенницей стала сестра, с другой молитвенницей дружбу свела: та ей и сказала про тебя, что грех, мол, глядеть на тебя, на басурмана. Под одежей власяницу сестра стала носить, все молится да плачет...
Вухтерс понял и закрыл лицо руками. На него пахнуло страшными воспоминаниями католических монастырей, монахов, убивающих свою плоть, бледных монахинь, замурованных в кельях молодых девушек... Стало до ужаса страшно...
А печальный голос Воина все продолжал: