-- Есть горазд охота, дядя Иван, -- сказал Симеон, который не ел с вечера.
Миюска молча расположился в стороне от дороги, под кустом вербы, на котором еще дрожали кайли росы, и деловито, хозяйственно разложил на коленях лук, хлеб и куски вяленой рыбы; все трое принялись за завтрак.
Симеон ел с жадностью; наевшись, развалился на земле и залюбовался небесной синевою, блаженно улыбаясь.
Счастье сознания безграничной свободы и простора охватило все его сильное, как молодой дубок, тело. Он не сознавал еще, куда и зачем идет, на какую жизнь пустился с чужим ему бродягою; он знал только одно: что ему больше не придется итти с толпою нищих на паперть и видеть каждый день одни и те же лица. Можно будет шагать, бодро подняв голову, и крикнуть вот так, во всю полноту груди:
-- Ого-го-го!
Миюска с изумлением смотрел на мальчика, который лежал на спине и выкрикивал, среди пронзительного хохота:
-- Ого-го-го!
Звонкое эхо разносило далеко этот крик.
Ворот у Симеона расстегнулся; на бронзовой груди, у нательного креста, виднелся широкий шрам.
Миюска наклонился и внимательно взглянул на этот шрам, отодвигая рубашку.