Громко заплакал Чичкан.
— Ярко горевший костер угас, одна только овца была у меня, и той уже нет…
Но тут вдруг услышал тонкий жалобный голос, поднял голову и увидел ягненка. Крепко поцеловал его Чичкан, осторожно накинул ему на шею мягкий волосяной аркан. Жеребенку Чичкан надел ременную узду, в последний раз посмотрел на свой круглый, как сердце, шалаш и пошел искать место для стойбища.
Идут все трое — мальчик, ягненок и жеребенок. Вдруг навстречу им сухой, как осенний лист, старичок Танзаган на маленьком кауром коне:
— Куда путь держишь, Чичкан-богатырь?
— Иду туда, где Ер-Боко-каан не бывал никогда.
— Видать не видал, а слыхать о той земле слыхал. Говорят, там овцы пасутся без хозяина, коровы ходят без пастуха, кони резвятся, не зная узды. Там белый шатер поставлен тому, кто, других спасая, себя не жалел, кто ни зверю, ни человеку никогда не солгал, кто много работал, да мало спал. Иди, Чичкан, куда ягненок пойдет, остановись там, где ягненок встанет.
Сказал — и нет его. Где стоял каурый конь, трава примята, куда ускакал, следа не видно.
И опять все трое шли, ни днем, ни ночью не отдыхая. На восьмую ночь ягненок встал — не сдвинешь его, будто в землю врос. У ног Чичкана — ласково ручей с травой разговор ведет, над головой звездные костры жарко горят. Мальчик воды из ручья зачерпнул, сам напился, жеребенка и ягненка напоил, под открытым небом спать лег.
Утром проснулся — сам себя не узнал. Вместо тулупа с девяноста девятью заплатами, на нем шуба, крытая красным шелком, ноги обуты в красные кожаные сапоги, под головой черный бобровый мех, на постели постланы серые волчьи шкуры, одеяло из красных лисьих шкур. Белая, как сахар, кошма висит на твердых, будто из меди отлитых, лиственных жердях. Тронешь их — они звенят, толкнешь — будто в землю вросли, не шелохнувшись стоят.