Эдвардъ Ливингстонъ (Edward Livingston) родился въ 1764 году, въ нью-йоркской колоніи. Его семейство принадлежало къ числу древнихъ и знатнѣйшихъ фамилій Шотландіи. Тамъ Ливингстоны составляли сильный кланъ или племя: ихъ родоначальникъ былъ одинъ изъ тѣхъ лордовъ, которымъ ввѣрено было попечительство надъ юною королевою Маріею Стюартъ; другой Ливингстонъ былъ графомъ нейбургскимъ.
Въ XVII столѣтіи, буря гоненій за религію заставила многихъ удалиться изъ Британіи на берега Сѣверной Америки, гдѣ судьба предназначала имъ положить основаніе великому народу. Къ числу эмигрантовъ принадлежали также Ливингстоны: вмѣстѣ съ другими, они оставили шотландскія горы и отправились на гудзонскіе берега. Сохраняя память о старинномъ блескѣ своего рода, они стремились къ независимости, но не перестали чтить преданій о своихъ предкахъ и по имени ихъ замковъ назвали нѣкоторыя изъ своихъ поселеній въ Америкѣ. Благородное семейство Ливингстоновъ, бѣжавшее отъ гоненій въ прежнемъ отечествѣ, приняло мужественное участіе въ защитѣ новой своей родины, когда метрополія не захотѣла признать ея правъ и когда наступило время полнаго освобожденія американскихъ колоній отъ зависимости Англіи.
Въ началѣ этого огромнаго переворота, Эдвардъ Ливингстонъ, младшій изъ одиннадцати дѣтей своего отца, былъ еще весьма-молодъ. Первые годы жизни провелъ онъ въ Клермонѣ, богатомъ владѣніи, которое досталось его семейству на прекрасныхъ берегахъ Гудзонскаго-Залива. Тамъ выросталъ онъ посреди патріархальныхъ нравовъ и просвѣщенныхъ идей, въ довольствѣ и правилахъ чести, перешедшей къ сыну какъ-бы по наслѣдству отъ родителей. Добрыми примѣрами, которые незамѣтно, но постоянно и глубоко дѣйствуютъ на развивающуюся душу, какъ дѣйствуетъ чистый и живительный воздухъ на развивающееся тѣло -- Ливингстонъ воспиталъ счастливыя наклонности, кротость, благочестивыя чувства и возвышенныя побужденія. Но скоро онъ долженъ былъ извлечь для себя образованіе болѣе обширное и твердое изъ тѣхъ событій, которыя совершились въ его отечествѣ.
Мы хотимъ сказать о томъ времени, когда англо американскія колоніи, терпѣвшія столько угнетеній, отдѣлились отъ метрополіи и сдѣлались независимыми штатами. Въ ихъ освобожденіи семейство Ливингстона принимало дѣятельное участіе. Братъ Эдварда, Робертъ Ливингстонъ, былъ членомъ конгресса, который въ-продолженіе семи лѣтъ, не смотря на всѣ превратности войны, не терялъ бодрости духа и ни на минуту не отчаявался въ судьбѣ Америки; этотъ конгрессъ избралъ Роберта Ливингстона, вмѣстѣ съ Джефферсономъ, Франклиномъ и Адамсомъ, для составленія и объявленія акта о независимости новой націи. Мопгоммери, женатый на сестрѣ Ливингстона не болѣе года, отправился въ экспедицію противъ Канады, и тамъ, послѣ взятія Монреаля, погибъ отъ англійскихъ картечь при упорной осадѣ Квебека. Эдвардъ Ливингстонъ присутствовалъ при трогательномъ прощаньи своей сестры съ ея мужемъ и послѣ былъ ея утѣшителемъ.-- Благодарное отечество публичнымъ декретомъ постановило воздвигнуть памятникъ юному герою; а вдова его, какъ Римлянка, надѣла трауръ и не оставляла его въ-продолженіе пятидесяти лѣтъ, предаваясь скорби о томъ, кого звала она своимъ воиномъ. На помощь колоніямъ безпрестанно пріѣзжали въ Клермонъ благородные и неустрашимые сподвижники, которыхъ влекли изъ Европы въ Америку стремленіе къ славѣ, духъ независимости и политическіе интересы. Въ числѣ пріѣхавшихъ былъ Лафайэтъ; онъ поселился въ домѣ Ливингстоновъ, и съ-тѣхъ-поръ явился защитникомъ общаго дѣла. Посреди упомянутыхъ нами событій и сценъ, въ кругу многихъ замѣчательныхъ людей, Эдвардъ Ливингстонъ провелъ свою молодость. Въ собственномъ семействѣ получилъ онъ и нравственное воспитаніе, которое сдѣлало его честнымъ и благороднымъ человѣкомъ, и образованіе общественное, которое сдѣлало изъ него добраго гражданина.
Но если характеръ Эдварда Ливингстона и развился въ этой школѣ; если даже разумъ его созрѣлъ преждевременно, то, съ другой стороны, въ умственномъ воспитаніи онъ имѣлъ недостатокъ. Вообще, военное время не благопріятствуетъ умственнымъ занятіямъ, и нація, стремящаяся утвердить свое существованіе, мало заботится объ украшеніи ума своего различными свѣдѣніями. Впрочемъ, литература еще не вовсе исчезла въ колоніяхъ. Америка, отдѣлясь отъ Европы своими учрежденіями, сохранила съ нею связь своими идеями, и въ этомъ отношеніи все еще оставалась колоніею стараго свѣта. Она не утратила благородныхъ наклонностей къ успѣхамъ ума; въ то время въ ней еще не думали единственно о томъ, чтобъ дѣйствовать, и не подчиняли возвышенныхъ способностей разума вседневнымъ потребностямъ жизни. Въ то время еще жили многіе замѣчательные люди, получившіе воспитаніе въ Европѣ и украшавшіе собою свое новое отечество, которому они доставили независимость. Этихъ людей имѣлъ Эдвардъ Ливингстонъ своими образцами: онъ предался изученію наукъ и правъ съ тою энергіею воли и съ тѣмъ настойчивымъ вниманіемъ, которыя потомъ проявлялись во всѣхъ его поступкахъ. Онъ занялся прилежнымъ изученіемъ англійскаго обычнаго права (droit coutumier), которое перешло изъ Америку въ огромномъ количествѣ сборниковъ, заключавшихъ въ себѣ судебныя рѣшенія по разнымъ предметамъ. Эти сборники можно назвать темнымъ лабиринтомъ: до того въ нихъ перемѣшаны и разбросаны были различныя постановленія; во всемъ видно было отсутствіе существенныхъ достоинствъ всякаго закона -- очевидности, ясности и общности. Этотъ недостатокъ безпрестанно поставлялъ судью въ необходимость исправлять законодателя. Изучивъ практически англійскую юриспруденцію, Эдвардъ Ливингстонъ изучилъ вмѣстѣ съ тѣмъ и самыя начала права; въ послѣднемъ случаѣ онъ пользовался Пандектами Потье (Pothier). Съ помощію этого сочиненія, -- гдѣ въ превосходномъ порядкѣ изложены прекрасныя правила, которыя остались намъ отъ древняго правосудія и юридическаго искусства Римлянъ -- Эдвардъ Ливингстонъ возвысился до теоретическихъ началъ науки. Конечно, онъ не собралъ еще идей для собственнаго кодекса -- мысль о составленіи его пришла къ нему позже; но въ настоящихъ занятіяхъ онъ пріобрѣлъ строгую и логическую методу для своихъ будущихъ трудовъ.
Приготовясь такимъ-образомъ, онъ принялъ на себя званіе адвоката въ Нью-Йоркѣ. На этомъ поприщѣ Ливингстонъ сдѣлалъ блестящіе успѣхи и скоро пріобрѣлъ извѣстность искуснаго адвоката. Должность эта въ странахъ демократическихъ ведетъ прямо къ должностямъ законодательнымъ. Дѣйствительно, не смотря на свою молодость, Эдвардъ Ливингстонъ былъ призванъ съ поприща адвоката къ дѣламъ общественнымъ, и въ этомъ случаѣ обязанъ былъ не столько вліянію родства, сколько своей ранней извѣстности. Ему едва было тридцать лѣтъ въ то время, когда въ 1791 году Нью-Йоркскій Штатъ избралъ его однимъ изъ своихъ представителей на конгрессѣ. Чтобъ оцѣнить положеніе Ливингстона въ этомъ собраніи и его политическія связи, а равно и ту роль, которую игралъ онъ на ряду съ основателями американской независимости, бросимъ бѣглый взглядъ на состояніе новой республики, на партіи, ее раздѣлившія, и на различныя направленія, какія хотѣлось партіямъ дать судьбѣ раждавшагося государства.
Вашингтонъ управлялъ въ то время республикою Соединенныхъ-Штатовъ. Онъ два раза сряду избранъ былъ президентомъ и могъ бы остаться имъ до самой смерти, еслибъ желалъ того. Освобожденная имъ Америка съ довѣрчивостію поручала ему кормило правленія и чтила въ немъ гражданина, который никогда не употребилъ во зло ни диктатуры своей, ни побѣдъ; который умѣлъ править ею съ такимъ же искусствомъ, какъ и защитилъ ее; который показалъ столько доблестей, командуя войсками, столько политической мудрости въ устройствѣ государства, столько простоты въ величіи и скромности въ славѣ. Республика любила этого великаго человѣка за его всесовершенную честность, за его высокую твердость и ясную душу, за его прекрасный характеръ, неимѣвшій недостатковъ, за его полный и могучій умъ, за его безукоризненную жизнь, на которой не лежало ни одного пятна. Объ этомъ человѣкѣ, по справедливости, можно сказать, что онъ былъ первымъ на войнѣ, первымъ въ мірѣ и первымъ въ сердцахъ согражданъ.
Въ 1783 году, Американцы вышли со славою изъ семилѣтней борьбы съ метрополіею, которая должна была наконецъ признать ихъ самобытность; такимъ образомъ, они перенесли кризисъ своего освобожденія. Въ 1789 году, они перенесли другой кризисъ -- внутренняго устройства, и, учредивъ Федеративное правленіе, спасли себя отъ грозившаго имъ распаденія. Такъ они восторжествовали надъ опасностями внѣшними и внутренними. Желая исправить несовершенства и предупредить раздѣленія, которыя вредили до того времени почти всѣмъ республикамъ и федераціямъ, Американцы весьма-благоразумно утвердили у себя центральную власть, учредили одного главнаго начальника, а съ тѣмъ вмѣстѣ общественныя собранія, закомы, суды, устроили войска, финансы, и этими мѣрами могли удержать въ составѣ одной, націи столько колоній разнороднаго происхожденія, различнаго устройства, съ различными интересами и обычаями, гдѣ направленіе было столько разнообразно, какъ былъ различенъ климатъ занимаемыхъ ими странъ. Но физическое положеніе націи и высшая воля сдѣлали для Американцевъ болѣе, нежели предусмотрительность и учрежденія ихъ законодателей. На долю націи достался обширный материкъ, гдѣ не было страшныхъ сосѣдей и, слѣдовательно, не было враговъ, гдѣ нельзя было страшиться войны иноземной, а, слѣдовательно, не было и опасностей внутри государства. Для дѣятельности націи раскрывалась обширнѣйшая перспектива: ей предстояло населить пустыни, вырубить необъятные лѣса, воздѣлать степи и болота, прорѣзать горы, измѣнить направленіе рѣкъ, однимъ словомъ -- воззвать цѣлый міръ къ цивилизаціи. Поэтому избытокъ силъ, который въ государствахъ стараго свѣта, стѣсненныхъ въ своей дѣятельности и въ своихъ земляхъ, обращается или противъ другихъ или противъ самихъсебя, Американцы могли обратить только на природу. Долго общество не боялось у нихъ человѣка, и человѣкъ, пользуясь свободою на необъятномъ пространствѣ, могъ, не вредя обществу, удовлетворять своимъ бурнымъ и стяжательнымъ наклонностямъ, могъ пріобрѣтать не отнимая у другаго, могъ входить въ соперничество, не проливая крови, находить для себя столько труда, сколько имѣлъ потребностей, и пускаться во всѣ предпріятія, какія только представлялись его желаніямъ.
При такомъ положеніи вещей, въ республикѣ составились двѣ партіи, изъ которыхъ одна, казалось, страшилась развитія началъ демократическихъ, другая, напротивъ того, опасалась возстановленія англійскихъ учрежденій. Первая носила названіе партіи федеральной, другая называлась республиканскою. Остатокъ привязанности къ прежней метрополіи, съ которою Америка была въ родствѣ по крови, по нравамъ и языку, и потомъ нѣкоторое отвращеніе къ насильственной политикѣ французской революціи, были причиною, что федеральная партія желала сблизиться съ Англіею, вопервыхъ введеніемъ подобныхъ англійскимъ законамъ, во-вторыхъ трактатами. Съ другой стороны, ревность къ независимости и разсчеты искусной, а съ тѣмъ вмѣстѣ и благодарной политики побуждали демократическую партію предпочесть того союзника, который помогъ Американцамъ освободиться отъ враговъ, и эти чувства побуждали демократовъ остаться вѣрными связи съ Франціею. Одни съ безпокойствомъ помышляли о таинственной судьбѣ своего отечества, и съ благоразумнымъ опасеніемъ обращались къ прошедшему; другіе, исполненные довѣрчиваго инстинкта, отважно стремились къ неизвѣстной будущности. Превосходнѣйшіе умы и отличнѣйшіе изъ гражданъ раздѣлились между собою. Вашингтонъ съ умѣренностью поддерживалъ федеральную партію; Джонъ Адамсъ одушевлялъ и волновалъ ее своею горячностію; Франклинъ на всю жизнь свою объявилъ себя на сторонѣ демократической партіи, главою которой былъ въ то время Томасъ Джефферсонъ.