Эдвардъ Ливингстонъ присталъ къ послѣдней партіи на конгрессѣ 1794года. Хотя его лѣта и не позволяли ему дѣйствовать на первомъ планѣ, гдѣ почетнѣйшее мѣсто занимали основатели американской независимости, еще жившіе въ то время, однакожь, онъ обратилъ на себя вниманіе своею пылкостію и дарованіями. Онъ опровергалъ трактатъ, заключенный въ 1794году съ Англіею, по которому хотя и очищалась сѣверная граница Соединенныхъ Штатовъ, гдѣ еще стояли британскія войска, но въ глазахъ французской партіи очищеніе это достигалось не съ полнымъ достоинствомъ, потому что въ трактатѣ обнаружено было явное пристрастіе къ прежней метрополіи, и изъявлялась излишняя и унизительная покорность ея морскому деспотизму и неумѣреннымъ требованіямъ въ-отношеніи къ торговлѣ. Эдвардъ Ливингстонъ воспротивился равнымъ образомъ и введенію alien bill, по которому президентъ могъ высылать, въ извѣстныхъ случаяхъ, иностранцевъ изъ владѣній Соединенныхъ Штатовъ. Подобная мѣра не сообразовалась съ цѣлями республики, для которой весьма-важно было открыть свободный пріѣздъ всѣмъ эмигрантамъ и наполнить излишкомъ европейскаго народонаселенія свои западныя владѣнія, еще необитаемыя въ то время. Рѣчь, произнесенная по этому случаю Эдвардомъ Ливингстономъ, распространилась въ западныхъ провинціяхъ, куда безпрестанно стремились Американцы, и долго потомъ читали эту рѣчь въ тѣхъ Фермахъ, которыя были какъ-бы аванпостами республики и полагали собою зародышъ будущихъ сильныхъ штатовъ. Кентукки, наполнявшійся въ то время поселеніями, изъ признательности къ Ливингстону назвалъ его именемъ одинъ изъ своихъ округовъ. Тѣсныя политическія связи заключены были на конгрессѣ между Эдвардомъ Ливингстономъ и предводителями демократической партіи. Въ эту пору узналъ онъ также еще мало извѣстнаго депутата возникавшаго штата Тениссе, Андрея Джаксопа, который въ-послѣдствіи сдѣлался столько извѣстенъ, и съ которымъ подружили Эдварда Ливингстона сходство въ мнѣніяхъ и противоположность въ характерахъ.
Ливингстонъ остался на конгрессѣ и принадлежалъ къ оппозиціи до конца президентства Джона Адамса, вмѣстѣ съ которымъ прекратилась и власть федеральной партіи. Въ 1801 году, партія демократическая восторжествовала, послѣ того, какъ президентомъ Соединенныхъ Штатовъ былъ избранъ Томасъ Джефферсонъ. Друзья его, по обыкновенному въ подобномъ образѣ правленія случало, перешли изъ оппозиціи къ правительственнымъ званіямъ и заняли общественныя должности. Эдвардъ Ливингстонъ, содѣйствовавшій возвышенію главы своей партіи, былъ назначенъ генеральнымъ прокуроромъ въ Нью-Йоркскій Штатъ. Получивъ это мѣсто отъ правительства, онъ въ то же время облеченъ былъ довѣріемъ народнымъ въ званіе мэра города Нью-Йорка; а это званіе въ то время считалось вторымъ въ республикѣ.
Соединяя въ себѣ представителя федеративныхъ законовъ съ званіемъ, которое возложено было на него многолюднѣйшимъ и богатѣйшимъ городомъ въ Америкѣ, Ливингстонъ показалъ много искусства и самоотверженія. Скоро представился ему несчастный случай выказать свои государственныя добродѣтели въ полной ихъ силѣ. Желчная горячка, эта чума Новаго Свѣта, съ чрезвычайною жестокостію распространилась въ Пью Йоркѣ. Ужасъ овладѣлъ жителями; всѣ богатые люди оставили городъ: тамъ, гдѣ кипѣла жизнь и раздавался неумолкаемый шумъ, воцарилось мертвенное и страшное безмолвіе. Улицы опустѣли, большая часть домовъ были заперты. Въ гавани стояли корабли, оставленные ихъ экипажами, и виднѣлись цѣлые лѣса неподвижныхъ мачтъ. Кто только могъ бѣжать, всѣ удалялись изъ злополучнаго города и искали вдалекѣ воздуха, который не наносилъ бы смерти. Ливингстонъ остался съ тѣми, кто не могъ уѣхать. Этого требовалъ его долгъ; онъ понималъ его и исполнилъ съ непоколебимымъ мужествомъ. Неожиданное бѣдствіе почиталъ онъ, какъ самъ выражался на языкѣ юридическомъ, невыгодною стороною того договора о неизвѣстномъ, могущемъ случиться (contrat aléatoire), который заключилъ онъ съ городомъ, принявъ отъ него первостепенную должность. Онъ убѣжденъ былъ въ томъ, что для спасенія себя оставалось одно средство -- пренебречь опасностію и стараться быть полезнымъ для другихъ, или, если ему суждено было погибнуть, то лучше погибнуть съ честію. По этому онъ не только остался въ городѣ, но и предался чувству самоотверженія; ежедневно посѣщалъ больныхъ, оказывалъ имъ пособіе, раздавалъ деньги, помогалъ собственными руками. Многіе обязаны ему были своею жизнію. Энергическая воля и удовольствіе дѣлать добро, которыми онъ подкрѣплялъ себя, долгое время предохраняли его отъ заразы. Уже начинала она проходить, какъ вдругъ Ливингстонъ заболѣлъ самъ. Въ свою очередь теперь онъ окруженъ былъ попеченіями и заботливостію благодарнаго народа. Граждане, встревоженные его болѣзнію, толпились въ улицѣ, гдѣ жилъ онъ, но не шумѣли; входили осторожно въ его домъ; каждый разъ смѣняли другъ друга у постели больнаго, и когда разнеслась счастливая вѣсть о томъ, что его крѣпкое сложеніе и присутствіе духа восторжествовали надъ опасностію, то въ городѣ распространилась такая же радость, какъ и послѣ прекращенія заразы, поражавшей столько жертвъ. Ливингстонъ былъ награжденъ вдвойнѣ: онъ не могъ не чувствовать, что дѣйствовалъ прекрасно, и вмѣстѣ съ тѣмъ имѣлъ наслажденіе видѣть, что граждане оцѣнили его великодушіе.
Скоро, однакожь, онъ принужденъ былъ отказаться и отъ этихъ чувствъ и отъ своихъ должностей, и даже отъ пребыванія на родинѣ. Въ сорокъ лѣтъ пришлось ему начинать жизнь свою съизнова. Роскошныя привычки, издержки по отправленію должности, можетъ-быть, нѣсколько неумѣренныя, щедрыя пособія больнымъ, наконецъ, больше всего, неблагоразуміе одного друга, которому онъ ввѣрилъ значительныя суммы, принадлежавшія Соединеннымъ Штатамъ, и необходимость пополнить ихъ изъсобственныхъ средствъ, были причиною, что онъ разорился и долженъ былъ снова взяться за ремесло адвоката, чтобъ поправить свое состояніе. Впрочемъ, то, что причинило ему столько несчастій, повело его къ славѣ: неблагопріятныя обстоятельства заставили его удалиться въ новую страну, гдѣ онъ сдѣлался законодателемъ.
По счастливому стеченію происшествій съ настоящимъ положеніемъ Ливингстона, обширная и богатая страна, орошаемая рѣкою Миссисиппи, открылась для промышлености Американцевъ и поступила въ ихъ владѣніе. Робертъ Ливингстонъ, братъ Эдварда, находясь повѣреннымъ въ дѣлахъ при французскомъ правительствѣ отъ Соединенныхъ-Штатовъ, устроилъ въ Парижѣ важное пріобрѣтеніе Луизіаны. Колонія эта принадлежала сначала Французамъ, но въ слабое правленіе Лудовика XV была уступлена Испаніи, по трактату 1763 года. Испанія, въ свою очередь, отдала ее обратно Франціи трактатомъ въ Сен-Ильдефонсѣ въ 1800 году. По политическимъ разсчетамъ перваго консула Бонапарте, этотъ трактатъ оставался въ тайнѣ во все время войны съ Англіею. Но, послѣ аміенскаго мира, когда Бонапарте съ такою славою успѣлъ прекратить непріязненныя отношенія къ Франціи и обезпечилъ договорами результаты своихъ побѣдъ на твердой землѣ, онъ рѣшился возвратить Франціи ея прежнее величіе въ колоніяхъ. Съ такою цѣлію онъ возвратилъ себѣ, подоговору, колоніи, отнятыя Англіею, пріобрѣлъ отъ Испаніи Луизіану и предпринялъ экспедицію въ Сен-Доминго. Но ни время, ни счастіе не благопріятствовали его плаву. Экспедиція въ Сен-Доминго не удалась, а между-тѣмъ грозила война съ Англіею. Не надѣясь удержать за собой Луизіану, и не желая, чтобъ она досталась Англіи, Бонапарте отдалъ ее Американцамъ Увеличивать Америку значило, въ его глазахъ, ослаблять Англію. Но, кромѣ политическихъ выгодъ, которыя пріобрѣталъ онъ отъ усиленія союзниковъ, непріязненныхъ врагу Франціи, онъ пріобрѣлъ этою уступкою восемьдесятъ мильйоновъ франковъ, и сверхъ-того поставилъ въ числѣ условій, чтобъ старинная французская колонія была присоединена къ федеративной республикѣ на правахъ свободнаго государства, со всѣми преимуществами, какими пользовались прочіе штаты союза, и со всѣми особенными привилегіями самостоятельнаго государства.
Эдвардъ Ливингстонъ отправился въ Новый-Орлеанъ и прибылъ туда въ концѣ 1803 года, почти въ одно время съ американскими коммиссарами, которымъ поручено было принять эту провинцію. Положеніе страны было превосходно и свойства ея неоцѣненны. Находясь въ центрѣ Новаго-Свѣта, при очаровательномъ заливѣ, перерѣзываемая величайшею въ мірѣ рѣкою, которая удобна для судоходства на пространствѣ тысячи двухсотъ миль и принимаетъ въ себя множество широкихъ рѣкъ, выходящихъ изъ Горъ Скалистыхъ (Rocheuses) и Аллеганскихъ (Alleghanys), Луизіана представляла собою обширную и прямую долину, къ которой примыкали другія поперечныя, равно изобильныя и уподоблявшіяся могучимъ вѣтвямъ гигантскаго дерева. Пользуясь благословеннымъ климатомъ, будучи удалена отъ суровой стужи и отъ палящаго зноя; обладая почвою, способною для всѣхъ родовъ земледѣлія и приготовленными незапамятными наводненіями рѣки къ безпредѣльному плодородію; покрытая вѣковыми лѣсами и залитыми водою лугами, эта страна обѣщала сдѣлаться чѣмъ-то дивнымъ, какъ-скоро человѣкъ покоритъ себѣ тамъ природу, царствовавшую во всей красотѣ своей, но съ тѣмъ вмѣстѣ во всемъ безпорядкѣ, и утвердитъ господство труда и разума.
И это началось въ Луизіанѣ со времени прибытія туда Американцевъ. До-тѣхъ-поръ, она оставалась почти невоздѣланною и пустынною. Шестьдесятъ-пять тысячь жителей, разсѣянныхъ на двухъ-стахъ тысячахъ квадратныхъ миляхъ, составляли все ея населеніе. Отторгнутая отъ Франціи назадъ тому сорокъ лѣтъ, не питая большаго расположенія къ Испаніи, которая ничего для нея не сдѣлала, Луизіана, подобно куску неодушевленнаго вещества, который испытываетъ притяженіе къ окружающимъ его массамъ, чувствовала моральное влеченіе къ новому народу, который, едва-вышедши изъ революціи, уже покрывалъ своими кораблями Океанъ, наполнилъ восточные лѣса своими піонерами, населялъ пустыни Кентукки отважнымъ племенемъ, и наконецъ достигъ до восточнаго берега великой рѣки, которая одна могла открыть его произведеніямъ и стремленію выходъ на море. По-этому, Луизіана съ восторгомъ приняла извѣстіе о томъ, что, переставая быть колоніею, она поступаетъ въ составъ цвѣтущей и могущественной націи. Пространство края было слишкомъ-велико для одного штата и потому его раздѣлили на четыре части, которыя должны были составить четыре отдѣльные штата и получили названіе Луизіаны, Арканзаса, Иллинуа и Миссури.
Было двѣ степени политическаго присоединенія странъ къ союзу. Одна состояла въ учрежденіи временнаго управленія, которое называлось земскимъ или территоріальнымъ (gouvernement territorial): другая состояла въ окончательномъ введеніи управленія, называвшагося государственнымъ (gouvernement d'État), или управленіемъ штата. Первый образъ управленія имѣлъ цѣлію дать странѣ устройство и мало-по-малу довести ее до самостоятельнаго управленія; при чемъ имѣлось въ виду, чтобъ страна была достаточно къ тому приготовлена. Второй образъ управленія давалъ странѣ самобытное существованіе и предоставлялъ ей управляться самой собою, соблюдая законы и учреждая у себя федеральныя должности. Пока существовалъ первый порядокъ, страна находилась нѣкоторымъ образомъ подъ опекою общаго правительства; оно давало ей, вопервыхъ, губернатора для администраціи, во-вторыхъ, законодательный совѣтъ, для приведенія ея въ устройство, и, въ-третьихъ, высшее судилище для судебныхъ дѣлъ. Съ водвореніемъ втораго порядка, страна получала право имѣть собственную палату представителей, свой сенатъ и свое независимое устройство. Луизіана равнымъ образомъ была подвергнута предварительной опекѣ, прежде нежели получила полную свободу. Вмѣстѣ съ территоріальнымъ управленіемъ она ввела у себя habeas corpus и учрежденіе присяжныхъ (jury) -- двѣ необходимыя принадлежности Американца, съ которыми онъ не разстается, гдѣ бы ни водворился, и которыя обезпечиваютъ для него свободу и правосудіе. Но первоначальныхъ правъ, по которымъ рѣшенію присяжныхъ подчинялись всѣ дѣла гражданскія и уголовныя, касавшіяся собственности и личности жителей, было еще недостаточно. Надлежало дать законы, которые примѣняемы были бы къ этимъ дѣламъ, и, во-вторыхъ, опредѣлить правила судопроизводства, по которымъ разбирались бы возникающіе случаи. При этомъ представился вопросъ: слѣдуетъ ли сохранить въ Луизіанѣ прежнее ея законодательство, нестройную смѣсь постановленій римскаго права, обычаевъ Французскихъ и предписаній испанскаго правительства? или лучше ввести законы англійскіе, съ неопредѣленностію такъ-называемыхъ прежнихъ примѣровъ, съ утонченностію ихъ юридическихъ фикцій и съ плодовитостію ихъ формъ? Вопросъ этотъ поступилъ на разсмотрѣніе высшаго судилища. Американскіе юрисконсульты требовали исключительнаго принятія англійскихъ законовъ, какъ гражданскихъ, такъ и уголовныхъ. Ливингстонъ напомнилъ новымъ обладателямъ страны, что, по условіямъ трактата, Луизіана должна участвовать во всѣхъ выгодахъ американскаго союза, не теряя собственныхъ привилегій, и сообразно съ его предложеніемъ, рѣшено было, что страна сохранитъ свои гражданскіе законы, но прійметъ уголовные законы англійскіе, далеко превосходившіе тѣ, которыми Луизіана судилась при испанскомъ правительствѣ. Такимъ-образомъ, благодаря Ливингстону, Луизіана сохранила свои обычаи и расширила свои права -- два обстоятельства, которыми народъ весьма дорожитъ и на которыя охотно соглашается. Услуга Ливингстона осталась навсегда въ памяти страны.
По прежнимъ законамъ Луизіаны, гражданскіе процессы не подчинялись рѣшенію присяжныхъ, а какъ это считалось необходимымъ по американскому праву, то и нужно было ввести новую форму судопроизводства. Ливингстону порученъ былъ этотъ трудъ, къ которому онъ былъ способенъ по своему искусству и по опытности. Дѣйствительно, Ливингстонъ составилъ правила процесса, которыя могли служить образцомъ простоты и здраваго ума. Начало процесса, веденіе его, сужденіе и рѣшеніе гражданскихъ дѣлъ были опредѣлены съ большимъ искусствомъ. Ливингстонъ обратилъ главное вниманіе на сущность самихъ актовъ и устранилъ сложныя формы. Послѣднія, составляя лишь первую степень правосудія, могутъ своею медленностію обезпечивать справедливость только въ эпоху произвола и насилія; но когда царствуетъ въ государствѣ одинъ законъ, то слѣдуетъ идти къ сущности дѣла прямымъ путемъ справедливости, а. не извилистыми стезями формальностей. Въ такую пору сокращеніе времени процесса необходимо и служитъ къ скорѣйшему достиженію правосудія, точно какъ въ первомъ случаѣ продолжительность времени составляетъ путь болѣе надежный. Эту истину хорошо понялъ вѣрный и мыслящій умъ Ливингстона, и потому въ краткихъ, но существенныхъ правилахъ составленнаго имъ процесса, Ливингстонъ уклонился и отъ нескончаемой процедуры французскихъ законовъ, и отъ старинныхъ фикцій англійскаго законодательства. Поставляя достиженіе истины своею цѣлію и руководясь яснымъ взглядомъ, онъ составилъ правила, которыми упрощенъ былъ ходъ процесса. Успѣхъ этой работы облегчилъ ему въ-послѣдствіи составленіе другаго, болѣе обширнаго законодательнаго труда.
Ливингстонъ былъ однимъ изъ учредителей временнаго управленія въ Луизіанѣ. Онъ составилъ для нея банковое положеніе, по требованію территоріальнаго правительства. Потомъ участвовалъ въ трудахъ французскихъ юрисконсультовъ Моро-Лиле (Moreau-Lislet) и Дербиньи (Derbigny), которые собрали въ одно старинные гражданскіе законы Луизіаны. Подъ этимъ законодательствомъ, которое должно было существовать еще многіе годы, страна развилась весьма-быстро. Со всѣхъ сторонъ приходили сюда новые поселенцы; лѣса пали подъ сѣкирами піонеровъ; пустынныя пространства, раздѣлявшія одно поселеніе отъ другаго, обратились въ воздѣланныя поля; ново-орлеанская гавань наполнилась судами, и суда эти, восходя вверхъ по рѣкамъ, оживили торговлею равнины края, уже обогащенныя земледѣліемъ. Цѣпа собственности возвысилась вдесятеро, и Ливингстонъ, вошедшій въ славу и пріобрѣвшій извѣстность искуснѣйшаго адвоката въ Луизіанѣ, легко вознаградилъ себѣ потерянное богатство, которое было причиною его удаленія изъ родины.