Палку потом выбросил, а старушка мокасинка поглядела на меня с таким укором, что я почувствовал, будто виноват перед ней. Пасть у неё была всё так же разинута, а глаза ну впрямь молили меня о чём-то.
Да-а, вы ж знаете, человек я богобоязненный и сердобольный, не могу видеть, когда живая тварь страдает. Лягушку ей отдать я, понятное дело, не мог, потому нужна она мне была самому. А рядом стоял кувшин с одуванчиковым вином, который Кэрол вытащила из корзины, чтоб не упал, не пролился. И недолго думая я плеснул глоток прозрачного одуванчикового сока прямо в глотку старой мокасинке.
Ай-ай-ай, вы бы посмотрели на неё! Только не убеждайте меня, что змеи улыбаться не могут, слово даю, эта старая мошенница расплылась в самой что ни на есть счастливой и благодарной улыбке.
Я себя больше не чувствовал виноватым, раз змея теперь глядела счастливой, и сел удить рыбу. Рыбы было много, и мы с Кэрол вскорости наловили её целую гору. Она лежала прямо на траве, а Кэрол всё трещала, не закрывая рта, это она унаследовала от своей матери, а та если начнет говорить, так словно речка журчит.
Я её вполуха слушаю и вдруг чую - кто-то легонько толкает меня в ногу. Быстро оборачиваюсь, а это мокасинная змея тыкает меня хвостом. Сама голову задрала, а во рту у неё опять лягушка!
Ах ты, дождик косой! Снимите с меня шляпу, загоните на чердак и уберите лестницу, коли я не верно понял.
Стало быть змея говорит мне на своём змеином языке: "Видишь, хозяин, я принесла тебе другую лягушку, так дай ты мне, ради Бога, ещё глоток этого одуванчикового сиропа!"
Ну куда мне было деваться? Человек я сердобольный, а потому взял я у неё из пасти лягушку и налил ей туда глоток одуванчикова вина. Но потом я дал ясно понять этой мокасинке, что больше в лягушках не нуждаюсь, а в одуванчиковом вине очень даже нуждаюсь для поддержания сил.
Змея поглядела на меня так грустно, но уползла, ничего не сказала.
Мы с Кэрол много наловили тогда и домой отправились с полной корзиной рыбы.