Я не имел чести знать Великого князя Николая Николаевича лично, но был с ним в довольно частых сношениях в самую интересную пору его жизни, в 1914--1915 годах, когда он был Верховным главнокомандующим. Я в то время переселился из Леванто в Рим, по приглашению московского "Русского слова", чтобы организовать проектированное мною корреспондентское бюро. Газета давала на это хорошие деньги. Сотрудничало у меня в разных городах Италии, в Ницце, в Барселоне, в Александрии (египетской), сколько помню, 23 человека, в большинстве итальянцы, а также русские эмигранты. Работали хорошо, энергично и смело.
Тем не менее бюро наше быстро отцвело, встретив непреодолимые препятствия в последовательном сужении круга почтового общения. Сперва с другими государствами, потом и внутри Италии, с введением военной цензуры. Поступление экспрессов стало запаздывать. Иной раз половина и больше пришедшего материала летела в корзину, а из уцелевшей доли еще половину и больше съедала цензура [В другой статье Амфитеатров иначе характеризовал работу цензуры: "Работать было нетрудно, даже в условиях военной цензуры. Она в Италии была очень легка, и неприятность от нее сводилась больше к опозданию срочных известий, из-за механической задержки в разрешении, чем в придирчивости к тексту и сведениям. Ввиду разоблаченной гигантской сети германского шпионажа прошла регистрация иностранцев, опять-таки очень поверхностная. Почта из нейтральных государств не цензурировалась, за редкими исключениями, -- вероятно, по прямым доносам, -- и опаздывала только в зависимости от измененных трактатов и загромождения путей военным передвижением" (Амфитеатров А. Разобщение // Сегодня. 1926. 1 мая).]. Так что в Москву доходила очень малая и отнюдь не лучшая часть осведомления, которая в Москве, конечно, опять цензуровалась и соответственно умалялась. Предприятие утратило свою первоначальную выгодность для газеты и должно было упраздниться.
Благодаря бюро я развил огромное знакомство с тогдашними римскими журнальными и политическими кругами, завел в них очень хорошие авторитетные связи и через них получил возможность такой твердой информации, какую, смею похвалиться, мало кто имел. Скажу по долгому опыту политического корреспондента: за доллары и фунты можно иметь хорошее, очень хорошее осведомление, но лучшее приобретается все-таки не за деньги, а по симпатии -- личной и политической. Репутация значительной осведомленности доставила мне возможность влиять на некоторые органы римской печати, в том числе на "Джорнале д'Италиа", в то время самую распространенную и излюбленную обществом газету центральной и южной Италии, "газету Саландры".
Связями своими я воспользовался для цели, которую я ценил гораздо выше своих корреспондентских задач: ради нее, собственно, я и взял на себя обязанности корреспондента и бюро придумал. Целью этой была борьба с русофобскою пропагандою германского и австрийского посольств, крайних левых социалистов и крайних правых клерикалов. Дирижировал столь странно смешанным оркестром германский посол, граф (вскоре князь) фон Бюлов, дипломат первоклассный. Мастерски вел свое дело. Хоть я и враг, а можно было вчуже залюбоваться со стороны и воззавидовать. Большую итальянскую печать Бюлову привлечь на свою сторону не удалось, зато он развел в огромном количестве свою собственную прессу. Истратил на это, говорят, 10 миллионов лир и буквально затопил Рим, Флоренцию, Милан своими ежедневниками.
Нельзя не признать с горестью, что русское посольство в Риме до назначения послом талантливого и спокойно твердого М.Н. Гирса являло собою зрелище, удивления и жалости достойное. Предшественник Гирса был большой барин, любитель и покровитель искусств, страстный театрал, писал какую-то диссертацию о римских фонтанах и привлекал к себе внимание Вечного города не столь славными деяниями, сколь анекдотическими гаффами [оплошностями, бестактностями (фр.).]. Человек был очень хороший, но наивный чудак и решительно не на месте.
С назначением М.Н. Гирса посольство значительно упорядочилось и в ходе, и в тоне. Рим почувствовал руку настоящего дипломата, твердую, хотя и в бархатной перчатке, осторожную, но с определенной, невиляющей линией. Новый посол сразу понял необходимость противостоять злобной игре пацифистской пропаганды на опорочение России. Я имел тогда неоднократные о том беседы с М.Н. Гирсом, могу засвидетельствовать его ясный и дельный взгляд на вещи, его добрые и очень практические намерения, его отзывчивость на всякую целесообразную меру, его нелицеприятие и такт в отношениях по общей патриотической работе. Но, к сожалению, для развития таковой в надлежащие размеры ему недоставало питательной силы: денег. Петроград держал римское посольство на столь скромных ассигновках, что в его кассе не накоплялось не только свободных сумм на черный день, но не всегда доставало и на очередные расходы.
С осени 1914 года мне удалось провести через "Джорнале д'Италиа" и "Мессаджеро" несколько резких опровержений и уличений бюловской печати во лжи. Граф фон Бюлов сделал мне честь обратить внимание на мою деятельность и в одном из германофильских аристократических салонов громко посулил, что потребует моей высылки из Италии. При Джолитти, пожалуй, мог бы и получить такую любезность, но я уповал, что в случае беды меня отстоит Соннино, который всегда относился ко мне очень хорошо. Да притом Джолитти уже качался под напором всенародной антипатии, и ясно было, что на смену ему придет Саландра -- читай: война [А. Саландра возглавил правительство ранее, еще в марте 1914 г.]. И следовательно, уезжать из Рима придется графу Бюлову, а не мне. Так оно и вышло. Каюсь, что не удержался от злорадной выходки: послал вслед Бюлову почтительнейшую телеграмму с пожеланием доехать так же благополучно, как выехал.
Но все это мое партизанство падало каплей в море клевет и инсинуаций. Для солидной кампании против них нужен был авторитет не журналиста-добровольца, но лиц официальных. На посольство в том виде, как я его изобразил выше, была плохая надежда. Там выступить с опровержением считали чуть ли не унижением своего достоинства, а в случаях уже совершенно неизбежной вынужденности писали их либо так голословно, либо так запутанно, что публика принимала их как ничего не значащие казенные отписки. Притом беспрестанно лазить в посольство за справками было для меня затруднительно и щекотливо, по особому положению, которое я себе тогда создал.
Я был хорош с польской колонией в Риме. Один из наиболее центральных людей ее, известный скульптор Антон Мадейский, был в нашем доме как свой. Однажды он сообщил мне, что польская колония возмущена слухом, пущенным, конечно, бюловской печатью, но повторенным кое-где и в большой, о предстоящей якобы злостной бомбардировке Кракова. Русским-де войскам, наступающим на Краков, дан верховным командованием приказ при бомбардировке метить по колокольням церквей под предлогом, будто на них устроены тайные батареи, в действительности же просто для надругательства над католическими храмами. И если это так, то ужасно вообще, но вдвое ужаснее ввиду высокой художественности средневековой польской столицы.
Басня была превредная. Она должна была очень взволновать итальянских католиков, которых и без того уже не уставали натравливать против Антанты вообще, против схизматиков-московитов наипаче многочисленные попы-сестрофилы. Что тут делать? Простым опровержением не поможешь. Ходят крупным козырем -- надо крыть крупнейшим. И осенило меня: