Сначала врозь мужчины и женщины, а потом все вместе...
Впечатлений хватило на несколько месяцев. Об Урусове говорили, Урусова копировали, слова Урусова пережевывали, позы и мимику Урусова припоминали чуть не целый год.
Медвежий угол занесло снегом. Обыватели закупорились по своим мурьям. Волки вышли из лесов и бродили по улицам, слушая под окнами, что толкуют между собою аборигены. И, когда вдосталь наслушавшись, принимались выть, казалось, что даже в протяжном вое их звучит:
- У-у-у-урусов! У-у-у-урусов! Урусов!
Привыкнув с детских лет к авторитету Александра Ивановича, как несравненного русского Демосфена, я услыхал его лично и познакомился с ним лишь в 1896 году, в Москве, в окружном суде. Он выступал в качестве гражданского истца по делу бывшего редактора "Московских ведомостей" С.А. Петровского, обвинявшегося, не помню кем, в клевете. Говорил Урусов красиво, бойко, эффектно, с либеральным огоньком, был раза два остановлен председателем, но, в общем, я должен сознаться - речь была довольно бессодержательна и неприятно утомляла слух громкими банальностями... Заметны были огромная практическая привычка свивать цветы красноречия в изящные гирлянды и любоваться оными, сильная эрудиция, знание суда, драгоценная адвокатская способность в спокойном духе горячиться, но все это - как бы изношенное, полинялое.
- Благородства пропасть, толку никакого! - сказал мне сосед-репортер.
А я думал:
- Был конь, да уездился.
И мне было жаль разрушающейся знаменитости, в которой слышна такая колоссальная виртуозная сила - всесторонне гибкая, но и всесторонне мертвеющая. Я вынес из урусовской речи совершенно такое впечатление, как когда-то, слушая знаменитую Альбани, соперницу Патти, которая, говорят, перепевала соловьев:
- Великолепно, но... тут как будто пружина действует. Кончится завод, - и шабаш.