В зале, конечно, буря хохота. Любопытно, что докторанта все-таки удостоили степени, - вероятно, в вознаграждение за претерпенное бесчестие. В настоящее время это очень известный врач, но легенда о "маленьких опытах" так и припечаталась к имени его, с нею он и в могилу ляжет.
Припоминая разговоры Остроумова, я неизменно вижу мрачную, скептическую мысль, угрюмо глядевшую в прорези веселой его маски.
- Меня считают хорошим диагностом, - говорил он однажды отцу моему. - А знаете, почему я хороший диагност? Потому, что хорошо учился логике. Да! Законом исключения третьего вертеть умею и в силлогизмах собаку съел. Большинство моих коллег зарылось в сугробах специального знания до того, что с головою в них провалилось. Есть много врачей, знающих больше меня, но они не логики. А я логик. Большим диагностом без логики быть нельзя. Диагноз - торжество силлогизма и закона исключения третьего.
Я большой скептик по части медицины. Думаю, что скептицизм этот развился во мне, главным образом, под юным впечатлением великого врача, который сам сомневался в своем искусстве, а, может быть, и в своей науке. Помню - тоже в Богородском, тоже в лесу на прогулке - Остроумов говорил Александру Ивановичу Чупрову по поводу брата его, Алексея Ивановича:
- А кто его знает, что ему полезно? Пробовать будем... Выпадет счастливая проба, - десять лет протянет, выпадает несчастная, - окочурится... Вон прежде мы всех туберкулезных, без разбора, в Крым посылали. А теперь я убедился, что для тех, которые лихорадят, Крым - яд. Вот и подумай: прежде, чем убедиться-то, для скольких мы этими крымскими посылами, думая помочь, жизнь сократили?
- Значит... и моя мать? - невольно вырвалось у меня, потому что она именно в Крыму окончательно захирела.
Остроумов взглянул на меня спокойными, полными большой мысли глазами, как теперь говорят, "сверхчеловека", и произнес угрюмо и твердо:
- Да, и твоя мать.
Со времени этого разговора Остроумов всегда представляется мне как бы Фаустом, которого толпа на празднике народном благодарит за помощь во время чумы, а он, в глубине души своей, терзается чуткою совестью и мнит себя не спасителем, но губителем народа.
Hier war die Arzenei - die Patienten starben,