"Альфонсъ" -- скверная кличка, и надо быть или образцомъ христіанскаго незлобія, или мѣднымъ, нѣтъ, -- мало: никкелированнымъ лбомъ, чтобы равнодушно расписаться въ ея полученіи. Да еще и кличка-то была не по шерсти, и полученіе не до адресу. Волынскій былъ... чѣмъ хотите, только не альфонсомъ. Свѣтъ зналъ наружность дѣла: Волынскій, полуразоренный виверъ, вступилъ въ открытую связь съ Антониной Павловной Ридель, женщиной очень богатой, на пятнадцать лѣтъ его старше, -- и устами Раскатова бросилъ позорное обвиненіе. Подкладку дѣла свѣтъ не зналъ, да, впрочемъ, какъ это всегда бываетъ, и не хотѣлъ знать.
Я былъ съ Волынскимъ въ большой и хорошей дружбѣ. Это былъ человѣкъ съ золотымъ сердцемъ, не сумѣвшимъ отупѣть и зарости мохомъ даже среди той воистину безобразной жизни, въ какую съ самыхъ раннихъ лѣтъ толкнули его дрянное воспитаніе, наше милое товарищество и независимое состояніе. Характеръ у Волынскаго былъ восковой. Онъ годился рѣшительно на все, дурное и хорошее. Попади онъ съ самаго начала въ хорошія руки, -- развился-бы дѣльнымъ и полезнымъ малымъ. Но его чуть не съ пятнадцати лѣтъ окружилъ и засосалъ въ свою тину омутъ богатой петербургской молодежи, сытой и бездѣльной... Въ этой растлѣнной средѣ что могло изъ него выйти, кромѣ эгоиста-вивера, прожигателя жизни съ двухъ концовъ? Какъ большинству молодыхъ людей, рано начавшихъ жить, Волынскому льстилъ его преждевременный успѣхъ въ качествѣ Донъ-Жуана и mauvais sujet'а.-- И вотъ онъ игралъ, не умѣя играть, -- пилъ, хмелѣя съ первой рюмки, -- ухаживалъ за женщинами, которыя ему не нравились, -- выкидывалъ всяческія глупости, самому потомъ противныя.
Но тому, у кого есть хоть какой-нибудь намекъ на внутренне содержаніе, мудрено истратить безъ оглядки всю свою молодость на карикатуры Сарданапалова пира, отдаться въ безвозвратное рабство ѣдѣ, пьянству, продажнымъ юбкамъ. Я помню время, кагда Волынскій, заскучавъ чуть не до душевной болѣзни, стремился обновить свою жизнь хоть какимъ-нибудь серьезнымъ началомъ, и съ лихорадочнымъ интересомъ хватался то за одно новое дѣло, то за другое.
Но, къ сожалѣнію, онъ не имѣлъ ни подготовки, ни привычки къ труду. Притомъ, какъ очень состоятельный человѣкъ, не могъ искатъ въ работѣ иной цѣли, кромѣ одной: убить докучное время. Онъ долженъ былъ сознаться, что не чувствуетъ интереса къ труду ради самаго труда, что всякое серьезное занятіе будетъ обращаться для него въ игрушку отъ нечего дѣлать, что, слѣдовательно, онъ и впредь осужденъ на ту-же, хмельную до пресыщенія, бездѣятельность.
Кому легко сдѣлать о себѣ такое открытіе -- и утвердиться въ немъ? Словно самъ себѣ подписываешь приговоръ полной своей ненужности на землѣ. А что ненужно, зачѣмъ тому и быть? Ненуженъ, -- и конецъ: убирайся прочь изъ жизни, очисти дорогу очередному изъ грядущаго поколѣнія... Много насъ, богатенькихъ Гамлетиковъ, заключило развитіе этого силлогизма револьверной пулей себѣ въ лобъ, а еще больше спилось съ круга и совсѣмъ утонуло въ грязи.
Волынскій былъ изъ самыхъ хрупкихъ Гамлетиковъ и, навѣрное, уже давно кончилъ-бы очень скверно, не подвернись ему какъ-разъ кстати, въ самое благое время, спасительница-любовь.
Когда Волынскій сошелся съ Антониной Павловной, ему минуло двадцать четыре года, а ей -- уже тридцать девять лѣтъ. Разница огромная. Но, познакомившись съ Ридель, я нимало не удивился увлеченію моего друга.
Антонина Павловна -- женщина классической красоты, настоящая Юнона: высокая, довольно полная, однако не утратившая ни стройности таліи, ни изящныхъ очертаній бюста. У нея кроткіе влажные глаза волоокой Геры и самыя нѣжныя и ласковыя уста во всемъ Петербургѣ.
Она превосходно одѣвается. Я не знаю женщины съ болѣе изящиыми манерами.
Исторія любви Волынскаго разсказана мнѣ имъ самимъ. Я напишу ее, какъ помню, его собственными словами.