Она отвернулась отъ меня и знакомъ подозвала свой экипажъ.
Цѣлую недѣлю затѣмъ я безпутничалъ, какъ никогда. Пьяный, я плакалъ.-- Что за дурь нашла на тебя?-- спрашивали меня пріятели, напиваясь на мой счетъ. Я ругался, но не проговаривался. Кутилъ-же я затѣмъ, что, трезваго, меня невыносимо тянуло къ Антонинѣ, а, хмелѣя, я былъ увѣренъ, что не пойду къ ней: никакія силы не заставили-бы меня показаться ей пьянымъ...
Однажды я, еще трезвый, безцѣльно, съ похмелья, бродилъ до Петербургу. На Николаевскомъ мосту меня окликнулъ Раскатовъ.
-- Ты слышалъ?-- сообщилъ онъ, -- изъ Москвы телеграфировали: Алеша Алябьевъ застрѣлился.
Алябьевъ! Мой ближайшій другъ, одинъ изъ учителей моей сожженной молодости!
Мнѣ стало жутко... Въ своемъ тяжеломъ настроеніи, я принялъ это самоубійство за указаніе самому себѣ и, разставшись съ Раскатовымъ, въ раздумьи оперся на перила... Нева плавно выкатывалась изъ-подъ моста массивной сѣрой полосой. Уже темнѣло; накрапывалъ дождь; во мглѣ осеннихъ сумерекъ легко было соскользнуть въ рѣку... Я медлилъ, -- и вдругъ мнѣ припомнился разсказъ, будто однажды, по случаю большого празднества, на этомъ самомъ мосту была такая давка, что чугунная рѣшетка не выдержала и рухнула въ воду, увлекая за собой много народа. Я живо представилъ себѣ страшную сцену, -- слишкомъ живо: рѣзкій крикъ погибавшихъ такъ и зазвенѣлъ въ моихъ ушахъ... Я испугался и ушелъ отъ Невы. Призракъ смерти показался мнѣ черезчуръ чудовищнымъ... Я долженъ былъ спасаться отъ него, -- и пошелъ искать спасенія у Антонины.
Мнѣ, отказали, но горничная не устояла противъ взятки и, за десять рублей, согласилась доложить. Не обо мнѣ, потому что принимать меня было ей строго запрещено, а о князѣ Батыевѣ, дальнемъ родственникѣ Антонины Павловны, который слёгка похожъ на меня лицомъ, фигурою же, настолько, что издали и въ сумеркахъ насъ трудно распознать. Говорятъ, будто онъ -- сынъ стараго князя Батыева только по паспорту, а дѣйствительный виновникъ дней его -- мой покойный и не весьма почтенный родитель. Я не далъ Антонинѣ времени открыть обманъ и вошелъ въ гостиную по пятамъ горничной, едва она начала докладывать. Антониза, одѣтая, какъ голубымъ облакомъ, въ мягко-складчатый пеплумъ стояла среди комнаты, со свѣчей въ рукѣ; она хотѣла скрыться отъ меня, не успѣла и теперь не знала, какъ быть. Ни я, ни она не привѣтствовали другъ друга, словно мы не разставались съ послѣдней встрѣчи. Антонина была сильно взволнована: щеки ея горѣли яркимъ румянцемъ... Мы долго молчали.
-- Вы опять пришли! -- тихо сказала Антонина.
Я молчалъ. Она поставила свѣчу на каминъ и протянула ко мнѣ руки:
-- Зачѣмъ?!..