Что за странность: большой красный петух под луной перебежал ему дорогу: крестится; идет по опушке леса. Вдали перед ним Лащавино: там и дуб, и Матрена.
Пришел -- пусто в дупле: Матрены еще нет.
А столяр, скрюченный на лавке продолжает безумствовать втихомолку:
-- Огонь, огонь видючий,
Огонь, огонь летучий...
Не худо? Да. "Даже при дневном освещении трудно отличить от настоящих!" -- как печатает свои объявления торгующая фальшивыми бриллиантами фирма "Тэт". И всего грустнее в этой большой и толстой книге, что совсем не надо рыться по ее страницам, чтобы находить фальшивые "Тэты". Раскройте повесть где угодно -- в начале, в середине, в конце,-- между строк выглянет на вас какое-либо знакомое-знакомое литературное лицо, только -- искаженное опошляющею, вульгарною гримасою. И к последней-то и сводится вся творческая роль г. Андрея Белого в процессе "стилизации". Не то обещал когда-то. Жаль.
Г-н Андрей Белый твердо знает правило, что в художественном литературном произведении каждое действующее лицо должно говорить своим особым языком, свойственным его типу и отличающим его от других лиц. Эта задача очень трудная; даже между великанами русской литературы не все справлялись с нею безупречно. Но ее можно обратить и в чрезвычайно легкую. Стоит только истолковать правило в том смысле, что оно имеет в виду не внутренний строй, дух и содержание языка, а внешние его приметы: акцент, заикание, картавость, шепелявый говор, окание, зюзюкание и т.д. В большом количестве это -- перенос на бумагу устного творчества Горбунова, Павла Вейнберга, Андреева-Бурлака и прочих знаменитых и ходовых рассказчиков из народного быта: еврейского, армянского, финского, греческого и т.д. Серьезные художники-писатели избегают этого утомительного приема. Лев Николаевич Толстой в последующих изданиях "Войны и мира" вычеркнул картавость Васьки Денисова, в первом издании растянутую по всему роману. Чехов, рядом с Толстым величайший мастер искусства облечь каждое действующее лицо в обособленную речь, всегда лишь предупреждает о свойствах его говора (как и Толстой теперь в случае Васьки Денисова), а затем слова его передаются в обычной орфографии; читателю предоставляется помнить и воображать акцент, тон, голос действующего лица по силе общего рисунка, по глубине общего впечатления от предложенного типа. Ремарки, характеризующие героев "Ревизора", незримо сопровождают их все время, покуда вы читаете комедию. Но представьте себе ремарки Гоголя перенесенными в печатный текст: и зуб со свистом, и бас Ляпкина-Тяпкина "с продолговатой растяжкой, хрипом и сапом, как старинные часы, которые прежде шипят, а потом уже бьют". Теперь эти ремарки стали выполнять на сцене,-- и то, говорят, скверно выходит и мешает общему впечатлению комедии. В печати же все это звукоподражательство совершенно невыносимо и -- "в сильнейшей степени моветон".
К сожалению, г. Андрей Белый "моветоном" этим не только не брезгует, но даже заполняет звукоподражательством целые страницы, вследствие чего иные главы повести прямо-таки трудно и раздражительно читать. Стоит явиться на сцену генералу Чижикову, и пошла трещать картавая машинка:
-- Остгяк!.. Ужасный остгяк!..
-- Ну?