Хоботарь,
Клыка Клыкович,
Тромба Тромбович,
Тромбо-ве-ельский!
Свершив этот подвиг,-- больше не возвращался Степка в Целибеево никогда: знать дни свои он упрятал в леса; быть может, там, на севере, черный, волосами обросший схимник, в кой век выходящий на дорогу, и был прежний Степка, если Степку не скосила злая казацкая пуля, или если его, связанного, в мешке, виселица не вздернула к небесам.
За что злополучного Степку должны постигнуть такие напасти,-- за банку вишневого варенья? за слона-хоботаря? Но Андрей Белый умалчивает. Имеется в "Серебряном голубе" и мистический анархист. Но это уже такой беспросветный и пошлый дурак, что за человека страшно. Прямо цирковой "рыжий" выведен на человеческое посмеяние. И имя-то г. Андрей Белый нарек ему дурацкое: Чухолка. Какая Чухолка?.. Очень остроумно! Генерал Чижиков будет смеяться:
-- Остгяк, остгяк, ужасный автог остгяк!
Я был бы не прав, если бы забыл упомянуть в отчете о "Серебряном голубе" еще одно действующее лицо,-- быть может, самое символическое во всей повести. Это -- мужик Андрон, который время от времени проезжает по театру действия, причем телега его дребезжит -- "дыр-дыр-ды..." Соображая известное присловие насчет едущих Андронов, право, можно подумать, что к этой дырдыкающей телеге сводится весь смысл и план обширной повести.
Редки в "Серебряном голубе" страницы, напоминающие юношескую свежесть г. Андрея Белого и сопряженные когда-то с нею литературные надежды. Два-три эпизода, подробно разработанных с наблюдательным реализмом,-- лакей Евсеич, ядовитая учительница Шкуренкова и сельские вражды ее, поп, с перепою город Каре под треньканье жениной гитары берущий -- предсмертное бегство Дарьяльского,-- множество мелких анекдотиков, иногда верно подслушанных и метко записанных,-- таков небогатый положительный багаж "Серебряного голубя". Но не нов он, багаж этот: виданы-перевиданы, слыханы-переслыханы и Евсеичи, и Шкуренковы, и пьяные попы,-- и не нашлось для них у г. Андрея Белого ни новых слов, ни новых красок. Мог бы г. Андрей Белый занять читателя психологией "извращения", бросившего пресыщенца Дарьяльского в "простофильский" роман с грязною ведьмою-зверихою. Но опять-таки ничего нового он не внес в рассказ о болезненной страсти этой и анализа ее дать не сумел. Грубое падение интеллигента в животность беспримесно половой связи со времен "Обломова" пишется. У одних -- робко и под вуалем, у других -- смело, резко, дерзко, но -- "бывало все! да, всякое бывало!" На этой арене имели успех не только большие писатели русские, но и такая, например, сравнительно малая величина, как г. Муравлин (Голицын), грубый и небрежный, но сильно и смело взятый, роман которого -- "Баба" -- все время вспоминается, покуда читаешь "Серебряного голубя",-- и, увы! далеко не к выгоде последнего. Притом же г. Андрей Белый как художник, совершенно лишенный чувства меры, сам погубил эту центральную часть повести. С одной стороны, сделал Матрену уж слишком отвратительной, так что любовные сцены ее с Дарьяльским оставляют тошнотворное впечатление какого-то унизительного павианства. С другой -- поминутно спохватывается, что отвратительная Матрена -- для него -- народный символ, простофильская Россия, и начинает заглаживать павианство преувеличенным красноречием в самом что ни есть высоком штиле, которое никого не убедит, а всякого в зевоту вгонит: и трескуче, и скучно, и веры нет, и -- сквозь духи и фимиамы -- все-таки воняет! Да еще эта безысходная утомительность оригинальничанья чужими манерами и словом... Хоть бы на минутку побыл г. Андрей Белый не Гоголем, не Лесковым, не Левитовым, но самим собою. Хоть бы на минутку заставил он поверить читателя, что действующих лиц своего "Серебряного голубя" он когда-либо в жизни видел, а не сплошь их из книжек вычитал и по книжной памяти вообразил и сочинил. Слоится и расползается во все стороны подражательная мозаика, и -- конца-краю ей нет... А чуть забрезжит впереди как будто кусочек живой правды, чуть приосанится г. Андрей Белый, чтобы открыть наконец urbi et orbi, свое тайное вещее слово, зачем же он, собственно, свой огород городил и какую в нем капусту садил,-- но не тут-то было! Тпр-ру и дыр-дыр-ды!.. Стучит Андронова телега, опять стучит, черт бы ее побрал, возвещая только было оживившемуся читателю:
-- Дыр-дыр-ды! Не жди, мой друг! Нового ничего не будет. Это опять лишь Андроны едут! Всегда -- и ныне, и присно, и вовеки веков одни Андроны! Дыр-дыр-ды...