-- Это он так-то к "народной религии" приобщается? Ах, свинья, свинья!
В "голубях" г. Андрея Белого сам автор, наконец, замечает "смесь иконописи с свинописью". Резко, но не несправедливо. Сделал он их пьяницами, сделал похабниками, сделал сладострастниками, ревнивцами, сделал трусливыми, бестолковыми убийцами: зачем? Неизвестно. И все-таки -- в насильственном простофильском восторге перед ними употребляет все старания, чтобы подчинить читателя их простофильскому обаянию. Почему? Непонятно. Ах, теоретики русские! Что вы за несчастный народ такой?
Не знаю, слишком давно я не был в России, не знаю, имеет ли основание и смысл незначительная и мимоходная попытка г. Андрея Белого прицепить секту "голубей" к революционному движению и, таким образом, озарить последнее мистическим духом таинственного "Серебряного голубя", в котором-де вся и штука. Но знаю,-- что в этой многословнейшей и красноречивейшей повести, толкующей решительно de omnibus rebus {О разных вещах (лат.). } и о многом еще, развивающей действие свое в глухих деревнях и в уездном медвежьем углу, не нашлось места ни для крестьянского быта и уклада, ни для земельного вопроса. Люди г. Андрея Белого не на земле стоят, не за почву ногами и трудом держатся, но где-то в воздухе висят, воздухом, надо быть, питаются. Ничего-то им, голубчикам, как есть, не надо, кроме нисшествия "Серебряного голубя", ибо -- как только Матрена придет в интересное положение, то произойдет "восхолубление земли и аслабаждение хрестьян". Так на этом "восхолублении и аслабаждении" г. Андрей Белый от вопроса деревни и отъехал. Дешевенько! Остается лишь недоумевать, для какой же цели появился на театре действия "толстый офицер, чей смирительный отряд уже с месяц стоит на постое в подлиховских селах..." Матрена не родила, а смирительный отряд все-таки понадобился! Удивительно! Зачем бы?
Это касается деревенских революционеров вне "голубиного" порядка, г. Андрей Белый знает их всех превосходно и трактует весьма свысока. Все они, и эсдеки, и эсэры,-- совершенные лодыри и канальи. Они сидят по трактирам, пьяные-распьяные, невежественные, как темная ночь, дикие, как лес пустынный, и вперемешку с похабными анекдотами лишь отпускают коснеющими от водки голосами многозначительные фразы вроде:
-- Пррредоставим небоворробьям... и водррузим... кррас-ное знамя прррали-таррри-ата...
Да и тут этот сиволапый эсдек был немедленно оборван и посрамлен героическим "голубем". Сей последний ранее занимал почтеннейшую публику непечатною пародией на некоторое житие. Но -- едва услышал о "кррасном знамени пралитарриата", сейчас же вступился и "отделал":
-- Ой-ли, а не красный ли гроб?-- вдруг возвысил голос лиховский обыватель так, что смолкла гармоника, перестали ребята дивиться "ехе лесной" и все головы обратились в одну сторону; но как же сверкали глаза лиховского мещанина:-- Слушайте, православные, царство Зверя приходит, и только огнем Духовным попалим Зверь сей, братия, будет ходить меж нами красная смерть и одно спасение огонь Духов, царство голубиное преуготовляющий нам...
Долго еще говорил лиховский обыватель и скрылся.
Однако самый интересный из деревенских бунтарей голубиного толка и тоже большой обожатель рябой Матрены -- Степка, ограничил свое революционерство тем, что разбил на голове отца своего, деревенского кулака и подлеца великого, банку с вишневым вареньем да сочинил следующую любопытную... "марсельезу", вероятно:
Ах ты, слон, слон, слон,