-- Эх, добрая баба! черт-баба!
Увидал Дарьяльский "ай-да-бабу". Увидал и -- "души его запросила рябая баба".
Так и обомлел он от великолепий ее всесовершенного безобразия. Бросил невесту, красавицу девушку, образованную и богатую барышню, умницу Катю, запил, опростился, поступил в подмастерья к столяру, хозяину бабы Матрены, пророку "голубей" и магнетизеру замечательнейшему. А "голуби" принялись Дарьяльского тренировать, как... будущего производителя некоего таинственного существа, в котором должен вочеловечиться дух, нисходящий на их радения "в виде холубине" (это и есть "Серебряный голубь"). Когда Матрена забеременеет от Дарьяльского, то "воспоследует духа рождение, восхолубление да аслабажденье хрестьянска люда". Но Дарьяльский, очевидно, слишком много сил оставил в изучении порнографической литературы на всех языках и в самостоятельном творчестве о полиелее ноздрей. Он обманул ожидания "голубей": сколько ни подвизался он с рябою Матреной в дупле дуба, который Ивана Грозного помнит, никакой дух чрез подвиги его вочеловечиться не пожелал, почему и "восхолубление земли" не воспоследовало и "аслабажденье хрестьянска люда" отсрочилось. А столяр Дарьяльского возненавидел, потому что -- дух духом, голубь голубем и "голубиное дите" -- дитем, но Матрену-то к барину он возревновал. И вот -- сплелась на горемычного Дарьяльского сектантская интрига, в результате коей был он "голубями" убит -- из опасения предательства, но, главным образом,-- приходится с сожалением признаться,-- за половую непроизводительность. И все это по совокупности, изволите ли видеть, слагает ни больше ни меньше, как -- Россию!
И этот путь для него был России путем -- России, в которой великое началось преображенье мира или мира погибель!
Собственно говоря, напрасно г. Андрей Белый предупреждал о том, чтобы его "голубей" не принимали за хлыстов. Если "многие" впали в эту ошибку, то, очевидно, эти многие совершенно не знакомы с русским мистическим сектантством,-- иначе они никогда бы не приписали бы мертво пьянствующим чувственникам, которых изображает г. Андрей Белый, имени безусловно трезвой секты, которую народ подчеркнуто зовет чаевникамии и сладкоежками. Затем: хлыстовщина русская -- вся -- мистицизм коллектива, одухотворенный "мир", чрез общий экстаз которого на землю свят-Дух сводится; а г. Андрей Белый нарисовал своих "голубей" такими "индивидуалистами", что даже вон вочеловечивания Духа-то они ожидают по специальному, так сказать, заказу и выбирают для того специальных избранников-производителей -- "по хлазам". "Многие" не знают того, что даже в мутной и иногда кровавой легенде о "Христосиках", доползшей в русскую хлыстовщину через темное Средневековье, через гностическую даль, из преображенных в христианской отвлеченности культов земли плодородящей, легла основою "мирская сила", круговая порука и братская помощь святого круга. Отсюда возникал и самый свальный грех-то, в котором обвинялись внешними все подобные секты, начиная с первых экстатических христиан, продолжая тамплиерами, кончая нашими хлыстами. Справедливы ли, нет ли бывали эти обвинения, добывались ли они из фанатических фактов или из отживших суеверных преданий, но они одинаково возникали из догмата совершенной общности и единства всего коллектива верующих, логически продолжая духовный общий экстаз в плотский общий результат. В том-то и суть, что "Христосик" экстатических сект являлся, как, в полном смысле слова, "мирское дите". Его плотский отец -- вдохновение слепого случая. Фабрикация же случая в столь индивидуалистическом порядке, что для нее пророки даже изобретают комбинации полового подбора, приглашая на гастроли нарочного человека, извне своей верующей среды, чужака, барина, весь этот теологический опыт -- не только не в нравах народного мистического сектантства, но и резко противоречит его основному мирскому принципу. И что же избранный производитель этот -- во мнении "голубей" -- необыкновенный какой-либо человек, что ли, особо уважаемое лицо яркой психической силы? Ничуть. Вот разговор о нем: "Ну, что, человека нашли?" -- "Наметили".-- "Кто да кто?" -- "Так, лодырь из господ..." Сочетать догматическое упование на рождение Духа и "аслабаждение хрестьян" с производительностью "лодыря", то есть праздношатающегося, "из господ" -- как это вяжется со страстным духом и угрюмым взыскательным бытом русских "духовных христиан"! Не знаю, где изучил их г. Андрей Белый и в какие заповедные и невероятные недра сектантства русского зарыться надо, чтобы,-- воображая и сочиняя от их типического коллектива свою собственную отрасль,-- серьезно наградить ее чаянием будущего века от плода уродливой косноязычной бабы и прохожего лодыря. То, что изобразил г. Андрей Белый, похоже скорей на порядки Хреновского завода, чем на секту. Это -- трагикомическая повесть о неудачах двуногого Гальтимора, не оправдавшего надежд, что он "освежит расу".
Приключения Дарьяльского г. Андрею Белому по эпохе надо связать как-нибудь с революцией, с аграрными беспорядками. Поэтому его "голуби" -- секта мистическая и революционная, по крайней мере по мнению местного исправника и картавого генерала Чижикова, которого автор юмористически заставляет читать прокламацию "голубей".
Бгатия, испойниось сьово Писания, ибо вгемена бьизки: звегство Антихавистова наопио печать наземью Божью; осени киестом нагод пгавасьявный, ибо вгемена бьизки: подними меч на сьюг вейзевуовых; от них же двогяне пегвые суть: огнем попаяющим пгойди по земье гусской; газумей и могись: гождается Дух Свят: кги усадьбы отчадия бесовского, ибо земья твоя, как и Дух твой...
Но революционности своей "голуби" не успевают обнаружить, так как провиденциальное бесплодие Дарьяльского спасает отечество от сей потрясающей катастрофы, а единственная сцена, когда являются в повести мужики и шебаршат, свидетельствует либо о слабом представлении г. Андреем Белым, как эти дела в действительности делаются, либо о непременном желании оцензурить нецензурное и внести рев и вой в юмор, в самом деле, чуть не голубиного воркования. Зато, что касается уголовщины обыкновенной, г. Андрей Белый описывает "голубей" своих какими-то "тутами" индийскими: спровадить человека на тот свет им -- как стакан воды выпить. На протяжении повести двое проникают в тайны "голубей" --Дарьяльский и миллионер Еропегин -- и оба погибают от руки сектантов самым жалким образом. Так что, собственно говоря, даже повторяется до известной степени пресловутая немецкая история о воре, который, забравшись в дом, увидел, как на лежанке домовой задушил одинокую бабушку-старушку, и от ужаса умер на месте; старуха умерла, вор умер, а домовой скрылся,-- и вот так навсегда и осталось загадкой: откуда же люди-то узнали все это чудесное приключение?.. И опять невольно возвращаешься мыслью на первое:
-- А, может быть, этого и вовсе не было?
И начинаешь искренно радоваться этой надежде, и еще раз отмечаешь с удовольствием, что г. Андрей Белый "кристаллизует" не хлыстовскую секту, а какую-то другую, свою собственную. Ибо, хотя "хлыстовство, как один из ферментов религиозного брожения, неадекватно существующим кристаллизованным формам", но "тугами" их рисовали покуда только Ливановы да Шардины, которых г. Андрею Белому лучше было бы оставить при лаврах их без соперничества. Сам Мельников-Печерский, на что был лют, не облекал хлыстов в злодейства непрерывной уголовщины, и, хотя сперва собирался было ввести в роман свой "На горах" сцену ритуального убийства хлыстами православной девушки, но отказался от этого намерения под влиянием архиепископа Амвросия Харьковского. Этот последний, человек, далеко не питавший нежности к сектантам, однако нашел в себе справедливость сказать знаменитому романисту, что так не бывает и что он впал в тенденциозную вредную неправду. Вообще же Мельников-Печерский написал хлыстов людьми настолько мягкими, трезвыми, благодетельными и порядочными, что получил даже неприятности от Каткова и Любимова, редакторов "Русского вестника", где печатался роман: "Что же это у вас? -- протестовали они,-- как сектант, то -- человек хоть куда, а как православный поп, то лихоимец и пьяница!.." Под влиянием этих редакционных упреков Мельников-Печерский приклеил к роману известную сцену, в которой хлыстовский пророк покушается изнасиловать Дуню Смолокурову. Что касается хлыстовского разврата, возможно и вполне вероятно допустить, что экстаз радений способен порождать в святом кругу половые восторги, которые иногда разрешаются отнюдь не целомудренно. Но опять-таки "ливановщиною" было бы обобщать эти случайные по существу, хотя бы и частые, "падения в грех" не только в существо, но даже как бы и в прямую цель хлыстовского общения, что делает -- для "голубей" г. Андрей Белый. Уж хоть бы он у Бонча-Бруевича, что ли, почитал бы подлинные документы, вышедшие из недр мистических сект русских! Лаборатория народной религии на Руси выработала много странных и нелепых форм, которых ошибочными результатами являлись и преступление, и грех, но никогда народная душа не искала религии принципиального преступления, ожиданного и предрасчитанного греха. Нет и не было такой народной секты, исследование которой показало бы, что соединило ее не пылающее стремление к духовному совершенству, но искание плотского разврата. И не в народе нашел г. Андрей Белый, а в кабинете интеллигента-утонченника высидел того удивительного апостола "голубей", который заманивает Дарьяльского в секту "женками с хрудями сахарными" и доступностью "Матрены Семеновны". Заманивает -- кого же? Человека, в котором он предвидит плотского отца своего, в будущем, вочеловеченного божества! Это, может быть, дозволил бы себе политикан секты, иезуит ее, практический невер, обрабатывающий на почве фанатизма свои задние планы и чуждые делишки, но таких среди "голубей" г. Андрея Белого нет: все сплошь фанатики, все верят, все любят, все уповают! Какого идейного человека не отшвырнуло бы от секты грубо-откровенное приглашение: иди в нашу "веру", у нас девки хороши! А у "голубей" г. Андрея Белого все на этих соблазнах вертится. Хоть бы подумал он о том, что продолженная линия хлыстовства, которое он "кристаллизует" своими "голубями", упирается в скопчество, то есть в физическое облегчение проблемы полного отрешения от полового греха; что между хлыстовщиною и скопчеством есть промежуточная секта "духовных скопцов", которая именно и зовет себя "Белыми голубями". Грубый и плохой роман Мельникова-Печерского "На горах", но захват и обаяние хлыстовской психологии там куда же серьезнее, глубже и тоньше поняты. Когда хлыстовщиною увлекается чистая, целомудренная Дуня Смолокурова, читатель понимает, что свершилась великая ловитва душевная,-- видит всю причинность, по которой прекрасная душа упала в расставленную сеть, потому что и приманки-то, ей расставленные, высоко-духовны и достойны стремления прекрасной души. Но когда Дарьяльский -- после того как выслушал от "холубиного" апостола обещания насчет Матрены Семеновны и женок с сахарными грудями,-- возопил: "Довольно: я -- с вами!" -- невольно срывается с языка резкое слово: